Владимир Баранов.

Летчик, подполковник.

Неутоленная жажда жизни и познания.

“Счастье – это дело судьбы, ума и характера”.

Н.М. Карамзин.

В июне 1941 года я жил в г. Мирзачуле, в 120 км западнее Ташкента. Этот тре-вожный день начала войны я прекрасно помню. Мне было три с половиной го-да.

Мой папа, Баранов Михаил Иванович, родом из Оренбурга, умер в год моего рождения. Ему было всего 32 года. Воспаление легких оказалось роковым. Мама ос-талась одна с двумя детьми на руках. Брат Слава был старше меня на два года.

Мама Марта Павловна родилась в Барнауле. С 1928 года преподавала в младших классах школы.

Итак, перед началом войны мы оказались в городе Мирзачуле. Железнодорож-ная станция при нем называлась Голодная Степь. Сейчас это город Гулистан. В то время - небольшой городок в степи с одноэтажными домами из глинобитных стен. Окрестности были прорезаны так называемыми сбросами, которые представляли собой экскаваторами вырытые прямые, шириной около десяти метров рвы, зарос-шие камышом, кугой и осокой. В них сбрасывалась вода с орошаемых полей. Все сбросы впадали в громадный водосборник, называемый Сордоба. В сбросах мы часто ловили удочками рыбу, в основном сазана, который был темного цвета, так как вода была малопроточная. А Сордоба была прекрасным местом для охоты. Там жили и выводили птенцов различные породы уток, лысухи, цапли, различные ку-лички. Когда мы ночевали на берегу, ночью с воды доносился разнообразный гомон всех пернатых, обитавших в этом озере.

У каждого дома был участок с огородом и фруктовыми деревьями. Весь город был пересечен арыками, по которым подводилась вода к каждому дому для полива огородов. Во время полива устанавливали дежурство на основных развилках, так как запруды систематически разрушали и поворачивали поток воды на свои участки. Как только напор воды спадал, совершался обход арыков с выявлением места раз-рушения запруды. К городу вода поступала из большого канала. Летом на нем про-ходила большая часть нашей детской жизни. В воде мы спасались от жары. Помню, как учился плавать, хватаясь руками за осоку, росшую по краю канала и, стараясь удержаться у берега, усиленно молотил ногами по воде. Никакого присмотра за на-ми со стороны взрослых в то время не было. Мы были полностью предоставлены сами себе.

Огород давал хорошие урожаи, но требовал постоянного полива и прополки. Климат там очень благодатный и зелени, овощей, фруктов всегда было вдоволь. Особенно запомнились знаменитые мирзачульские дыни, необыкновенно вкусные и ароматные. А арбузы были пятнистые, сахарные на вкус. Груши, персики, сливы, вишни, помидоры под жарким южным солнцем созревали полностью и были очень хороши. Все это мы покупали на базаре недалеко от станции, где была расположена мастерская моего отчима Николая Ивановича. Он был очень хорошим мастером, как говорят, на все руки. В то время народ жил бедно и использовал алюминиевую по-суду, любую технику до полного износа. Поэтому требовался постоянный ремонт: прогоревшая посуда запаивалась, примусы чинились, велосипеды ремонтировались, камеры велосипедные и авто вулканизировались. Для вулканизации отчиму сварили специальный аппарат, представлявший собой квадратный котел с двумя винтовыми зажимами и манометром для измерения давления пара. После вулканизации камеры продолжали безотказно работать дальше. Эта работа давала основной доход.

Моей обязанностью было зачищать рашпилем верхний слой резиновых загото-вок, из которых впоследствии вырезались необходимые по размеру и форме запла-ты. Поскольку брат был старше меня на два года, основная нагрузка приходилась на него. Он раньше меня постигал основы различных ремесел, я следовал за ним и час-то помогал ему.

Но все это было несколько позже, когда мы немного подросли и могли уже по-могать и по хозяйству, и в мастерской.

А хозяйство было большое. Кроме огорода, держали разную скотину. Несколько лет была корова, которую отдавали пастись в стадо. Пастухом был недалеко жив-ший татарин, высланный из Крыма. Держали овец, поросенка, кур. Во дворе стояла соломорезка с громадным колесом, которое нужно было вращать вручную за ручку, подкладывая стебли кукурузы или траву, чтобы потом скормить их скотине. За тра-вой мы с братом ездили постоянно на колхозные поля на велосипедах. У брата был взрослый, а у меня подростковый. Между посадками кукурузы росла жирная трава, которая шла на корм поросенку. Мы набивали ею мешки, привязывали их к багаж-никам велосипедов и с трудом привозили домой. Часто рвали лебеду, которая росла везде, где была влага. Осенью мы собирали сухой бурьян, которым отапливали печи домов. Дом состоял из трех небольших комнат, в одной из которых стояла печь, и сеней. В зимнее время обогревалась только комната с печью, остальные оставались холодными.

На нашей улице было много русских семей. Из соседей были и сверстники, с ко-торыми играли вечерами в лапту, городки, чехарду, орехи, гоняли тряпичный мяч. Зимой к деревяшкам прибивали толстую проволоку, сточенную с одной стороны, и получались коньки. Если у кого-то появлялась одна настоящая “снегурка”, это вы-зывало зависть у всех остальных. Обувью зимой служили стеганые ватные сапожки, на которые одевались калоши. На коньках катались по арыкам или замерзшим лу-жам. Поскольку лед всегда был слабым, часто проваливались и мочили ноги.

Отчим был заядлый охотник и рыбак, мастер по починке ружей. Он даже выта-чивал ложи для ружей из орехового дерева, как наиболее прочного, и подгонял их для удобного прикладывания при стрельбе.

Отчим много курил, часто кашлял, ругался и проклинал себя за то, что он курит. Из газеты скручивал козью ножку и насыпал махорки. Иногда он покупал папирос-ные гильзы, которые мы с братом набивали для него табаком. Я смотрел на него и говорил себе, что никогда в жизни не буду курить. Точно такая же реакция была у меня и на водку. Я видел, как он менялся на глазах, когда пьянел. Он становился аг-рессивным, злым и грубым. Мне хотелось совсем другой обстановки, и я убеждал себя, что никогда не буду пить. Удивительно, что эти решения принимались еще в дошкольном возрасте и прошли через всю мою жизнь. Детские мечты о счастливой и интересной будущей жизни были еще неясны и смутны. Но уже в те отроческие годы я понял, что изменить мою жизнь может только хорошая учеба. Читать я нау-чился в пять лет.

Военное время было тяжелым. Часто питались жмыхом. Это твердая спрессо-ванная масса зеленого цвета из выжимок при получении хлопкового масла. Если ничего не было, суп мама варила из лебеды, травы для скота. Ели сахарную свеклу, белую, сладковатую на вкус. Помню, как сбивали камнями ее с открытых платформ проходящих поездов, укрываясь за телеграфными столбами от охранников, стре-лявших по нам из винтовок. Время было суровое.

С началом войны сразу ввели продовольственные карточки, по которым выдава-ли хлеб рано утром, часов в шесть. Хлеба на всех не хватало. Нужно было вставать в три-четыре часа утра и занимать очередь за хлебом. Я ходил постоянно. Иногда до-ма абсолютно нечего было есть.

Отчим не подлежал призыву в армию из-за потери на работе одного глаза. Он приучил нас с братом к рыбалке и охоте. На рыбалку ходили или ездили на велоси-педах очень часто. На канале ловили сазана, жереха, усачей, красноперку, сомов. Вставали затемно, прибывали на место к рассвету. Ранним утром был самый хоро-ший клев. К обеду становилось очень жарко, а клев прекращался гораздо раньше. Однажды отчим взял меня с собой на реку Сыр-Дарью. Поехали на грузовой маши-не с ночевкой. Легковых машин тогда в такой глуши не было. Местные рыбаки дали лодки и вместе с нами переправились на другой берег. Когда на следующее утро на двух лодках стали ловить рыбу сетями, очень запомнилось, как жерехи разгонялись и перелетали через сети.

Охота была сезонной. Весной и осенью охотились на уток. Это была самая инте-ресная охота. Отчим сделал нам с братом маленькое, но очень хорошее ружье 28 ка-либра. Он взял ствол от берданки, а все остальное сделал сам.

В детстве очень любил читать Жюля Верна, Фенимора Купера. Книги брал в школьной библиотеке. Более взрослый сосед обучил шахматам, а также играть про-стые пьесы на гитаре. Шахматы я очень полюбил и всегда много играл. В Ленинаба-де во время учебы в спецшколе даже выступал на первенство города.

После войны отчим купил трофейный веломотоцикл, на котором сам ездил на рыбалку и охоту, а позже и мы с братом. Случались и криминальные истории.

Соседний дом стоял вплотную к нашему. Однажды ночью соседка по дому ус-лышала глухие постукивания в углу. Она встала, зажгла лампу и заглянула за шкаф. Из стены высовывались два ножа и тыкались в шкаф. Подбежала к стене с нашей стороны, начала стучать в стену и кричать: ”Николай, спасай, воры лезут!” Отчим вскочил с постели, схватил ружье, зарядил его, выскочил в сени и выстрелил в окно над дверью. Затем выбежал на улицу, увидел двух убегавших воров и выстрелил им вслед. Утром я осматривал большую выщербленную поверхность в стене, которую пытались пробить грабители, но не успели. Вечером соседка принесла отчиму гра-фин красного вина в благодарность за спасение.

После войны да и во время войны было очень много инвалидов. У некоторых не было обеих ног. Им делали небольшую деревянную платформу на четырех подшип-никах по углам. Они пристегивались ремнем к этой платформе и передвигались по земле, отталкиваясь деревянными упорами с ручками для кистей рук. Часто их со-провождали подростки. Передвигаясь по улице мимо домов, они просили милосты-ню. Во дворах на веревках люди сушили белье. Иногда оно становилось добычей инвалидов. Однажды я стоял на перекрестке и стал случайным свидетелем того, как мальчик побежал во двор, сорвал с веревки висевшую рубашку и отдал инвалиду, а тот сунул ее за пазуху.

Как-то после уборки зерновых выезжали с мамой в колхоз собирать вручную колоски после прохода комбайнов. Было такое довольно унизительное занятие для колхозников и жителей городов. Получили полмешка зерна, проработав несколько дней.

Осенью школьников ежедневно отправляли в колхозы собирать хлопок. Выво-зили на открытых грузовых автомашинах, абсолютно не оборудованных для пере-возки людей. Ученики стояли в кузове очень плотно, и на поворотах я часто думал о том, чтобы борт не поломался от напора людей. Хлопок собирали в мешки, подвя-занные к поясу, на приемном пункте их взвешивали и позже выдавали какие-то деньги. Так продолжалось до окончания сбора хлопка, до начала зимы.

В классе были представители многих национальностей: русские, узбеки, татары, евреи, корейцы. Но никаких конфликтов на национальной почве между детьми ни-когда не возникало.

Лет с 13 по вечерам в летнее время ходили на танцы. Я очень любил танцевать вальс, фокстрот, танго, вальс-бостон. Иногда так устанешь за вечер, что еле возвра-щаешься домой и думаешь, что завтра нужен отдых. Но в молодости быстро восста-навливаешься и вечером снова идешь. Музыкой служили популярные в то время мелодии в танцевальных ритмах, типа “Рио-Рита”, ”Утомленное солнце нежно с мо-рем прощалось”, “Прощались мы. Светила из-за туч луна”, воспроизводимые пате-фоном с усилителем звука. Девочки располагались с одной стороны площадки, а ре-бята с другой. Необходимо было заранее наметить партнершу для очередного танца и успеть ее пригласить, так как с первым же тактом музыки ребята устремлялись к девочкам и быстро их разбирали. Если не успевал, приглашал другую партнершу, но танец старался не пропускать. Этому предшествовала долгая и тщательная подго-товка по разучиванию танцев с более взрослыми соседними ребятами, которые охотно учили основам танцевального искусства, так как времени свободного было много. Самым сложным было научиться кружиться в вальсе в обе стороны. Танцы были довольно быстрые, такие как фокстрот, и нужно было в темпе лавировать ме-жду парами по всей площадке, не сталкиваясь и не наступая на ноги.

Примерно в пятом классе стал задумываться о будущей профессии. Под впечат-лением подвигов А.Покрышкина, И.Кожедуба, Н.Гастелло, очень захотелось стать летчиком. Записался в кружок авиамоделистов и посещал его года два. Со временем желание превратилось в твердую уверенность, что буду только летчиком, другой профессии себе уже не представлял. Своими мечтами делился с одноклассниками. Один из них однажды сказал мне, что брат его знакомого учится в Ленинабаде в специальной школе ВВС, в которую принимают после седьмого класса. Узнав адрес, написал письмо с просьбой выслать условия приема. Вскоре получил ответ. Перед поступлением необходимо было в военкомате по месту жительства пройти меди-цинскую комиссию на пригодность к летной работе без каких-либо ограничений.

Как-то увидел приезжавшего на каникулы воспитанника спецшколы в летной форме с блестящими погонами из фольги, начищенного и наглаженного. Его вид меня окончательно сразил и убедил, что другой профессии быть не может. Я стал готовиться к поступлению в спецшколу.

На судьбу я никогда не жаловался. Дальнейшая жизнь показала, что она была ко мне более чем благосклонна. Не забывал никогда и известной пословицы: ”На Бога надейся, а сам не плошай”.

Я пошел на медкомиссию в военкомат. К счастью, никаких ограничений для годности к летной работе выявлено не было.

И вот настал час расставания с семилеткой. Занятия окончены, свидетельство получено, фотография на память сделана. Лето 1952 года, семь лет после окончания войны.

Собрав все необходимые документы, я поехал на поезде в Ленинабад. В кабине-те начальника спецшколы Контендантова, которого старшекурсники очень уважали и называли своим отцом, беседа была короткой. Узнав, что я окончил школу с по-хвальной грамотой, он заверил меня, что с поступлением никаких проблем у меня не будет. Сдав документы, я отправился домой готовиться к экзаменам. Что меня ждет впереди, я себе не представлял.

В августе месяце родители купили мне новые брюки, ботинки и рубашку для поездки в Ленинабад поступать в спецшколу ВВС №14. Первоначально она распо-лагалась в Одессе. Но после начала войны воспитанников срочно пешком отправили из Одессы на станцию Знаменка, до которой они шли несколько суток. Только здесь их посадили в поезд и отправили в эвакуацию. Ленинабадская спецшкола была одна на всю Среднюю Азию, и в нее приезжали поступать из Барнаула, Семипалатинска, Павлодара, Алма-Аты, Фрунзе, Ташкента, Чимкента, Самарканда, Сталинабада, Ферганы, маленьких городов и поселков всей Средней Азии. Основную часть вос-питанников составляли русские.

Конкурс был очень высоким. Приехало поступать более 1400 человек, а приняли на первый курс 180. Окончило спецшколу 96 человек. И это вместе с дополнительно принятыми на втором и третьем годах обучения!

Сдав вступительные экзамены, стали ждать начала учебного года. С этого мо-мента начались неприятности и знакомство с негативными сторонами уклада в дан-ной спецшколе. Это была настоящая бурса, где старшекурсники довлели над перво-курсниками. На старших курсах было много переростков военного времени 1930-1931 годов рождения, разница в возрасте была очень большая. Этим многое объяс-нялось. Началось с того, что большинство первокурсников оказались полностью раздетыми, буквально в трусах. Помню смущение молодой нашей классной руково-дительницы Куриловой Майи Михайловны, преподававшей математику. Она вошла в класс, увидела больше половины учеников в трусах, зарделась, потупив взор, и старалась на нас не смотреть.

Старшекурсники подходили и забирали гражданскую одежду сходить в город в увольнение или самоволку. Назад получить одежду было практически невозможно. У меня взяли ботинки и предложили на следующий день зайти за ними в опреде-ленную комнату. Когда я пришел за ботинками, курсанты полулежали на своих кро-ватях и занимались своими делами, в основном читали. У стены в несколько рядов стояли ботинки, среди которых найти свои было просто невозможно. Взять чужие ботинки я не мог. С тех пор я ходил в трусах босиком, так как брюки и рубашку я уже не искал. И так продолжалось даже после начала занятий месяца два, так как формой обеспечить всех сразу не смогли. Долго ходили к командиру роты за ботин-ками. Он говорил, что нет в наличии. Потом выставил несколько пар старых боти-нок, предлагая их получить вместо новых.

Спецшкола была полувоенной организацией. Новички, поступившие после седьмого класса, попадали в третью роту, состоявшую из пяти взводов. Во взводах было примерно по 35 человек, которые размещались в одной небольшой комнате на двухъярусных железных кроватях. Из выпускной роты, именуемой первой, во взвод назначался старшина, который отвечал за порядок во взводе. Ему надлежало бес-прекословно подчиняться. Он жил в одной комнате со взводом и спал на шикарной панцирной кровати. У нас был Заремба, настоящий атлет. После команды “Подъем!” и “Выходи на зарядку”, он вставал с часами у двери и не укладывавшихся в уста-новленный норматив бил ребром ладони по шее так, что потом долго не поворачива-лась голова.

У входа в общежитие стоял у тумбочки дневальный, назначавшийся из перво-курсников. Это был самый неприятный пост в вечернее время. Из комнат старших курсов систематически открывались двери и раздавались крики: «Дневальный, во-ды! Дневальный, пришей подворотничок!» Нужно было быстро реагировать. Не-подчинение позже наказывалось избиением через мокрую простынь, чтобы не оста-валось следов, ремнями с бляхами в комнате при потушенном свете, или ногами. Наказать могли и за выход в город в неопрятном виде: не отглажены брюки, не бле-стят ботинки. За внешним видом следили очень строго. За воровство избивали осо-бенно жестоко. Поэтому можно было оставить часы у бассейна, и несколько суток никто их не трогал, пока не обнаруживался владелец. К счастью, я не попадал в та-кие ситуации. Но очень многие не выдерживали тяжелого режима и уходили из спецшколы. Процент отчисления был очень высоким. Из 35 поступивших на первый курс в нашем взводе до выпуска доучились человек двенадцать.

Распорядок дня был близким к армейскому. Подъем в семь утра, зарядка, умы-вание, заправка постели, построение и отправление на завтрак. Выделявшиеся от взводов дежурные получали продукты, накрывали столы, за которые на скамьи уса-живались по десять человек. В первые месяцы было постоянное чувство голода. Помню, пока не начались занятия, после завтрака мы садились на бревна недалеко от столовой и ждали обеда. С удивлением смотрели в столовой на старшие курсы, не съедавшие полностью свои порции. Необходимо было привыкнуть к режиму, для этого требовалось определенное время. Примерно через полгода чувство голода пропало и нам стало вполне хватать выделяемых порций.

На плацу были установлены спортивные снаряды: турники, брусья, кольца. Старшекурсники свободно выполняли на них различные упражнения. Мы, новички, с завистью смотрели на них и старались подражать. Но руки были слабыми, тело неокрепшее, поэтому вначале ничего не получалось. Между тем ежедневная зарядка и упражнения на снарядах делали свое дело. О зарядке хочу рассказать особо. Перед взводом стоял старшина и показывал различные упражнения, начиная с кистей рук, затем предплечий, плечевого пояса, туловища, заканчивая ногами. Три года еже-дневных занятий в спецшколе и два года в летном училище преобразили нас. Все мы успешно сдавали спортивные нормативы и на спортивных снарядах выполняли упражнения различной степени сложности. А сами упражнения остались в памяти на всю жизнь. Я пользуюсь ими до настоящего времени.

Спорт очень почитался. Среди такого количества молодых людей находились таланты в самых различных его видах: беге на различные дистанции, прыжках в длину и высоту, метании спортивных снарядов. Спецшкола постоянно участвовала в городских соревнованиях по всем видам спорта. В такие дни мы строем приходили на стадион и болели за своих спортсменов. Известный наш спринтер Виктор Немен-ко всегда занимал призовые места. Борис Клещинский занимался культуризмом и накачал такие мышцы, так раздалась его грудь, что постоянно был знаменосцем, а на стадионе метал молот, диск и толкал ядро. Но в летное училище по здоровью не прошел.

К выходу в город всегда очень тщательно готовились: форма должна была быть отглажена и тщательно вычищена. Впереди шел школьный оркестр, четко задавав-ший темп шага. Там впервые я зашагал под знаменитый марш «Прощание славян-ки», производивший на меня сильнейшее впечатление. Марш сменялся исполнением строевых песен. Шли очень четко, со стороны должно было выглядеть впечатляю-ще. Городские жители никогда не оставляли без внимания наши выходы в город. Но этому предшествовала длительная и упорная подготовка на плацу.

Нужно сказать, что руководители спецшколы ничего не предпринимали для то-го, чтобы установить нормальные отношения между младшим и старшими курсами. Их вполне устраивало такое положение якобы для поддержания дисциплины.

Отношения “спецов” с местными жителями были сложными. Если в парке, на танцах, на улице случалась потасовка с местными молодыми людьми или танкиста-ми войсковой части, то по возвращении в спецшколу раздавался клич: ”Наших бьют!” Старшие роты немедленно организовывали вылазку в город в район столк-новения. Оружием нападения служили солдатские ремни с бляхами. Выходили в го-род в таком случае только ночью. Мне пришлось участвовать в трех вылазках, в ос-новном, изображая массовку. Бить незнакомых людей, не имевших отношения к ин-циденту, не было никакого желания, так как участников стычки давно уже не было на месте. В назидание доставалось совершенно невинным людям. Мне всегда было их жалко. Наиболее памятной была поездка в Соцгородок, находившийся в 12 км от спецшколы.

После клича всем отправляться на улицу, я с большой группой спецов оказался в первой попавшейся грузовой машине, которую остановили на улице, развернули и приказали водителю ехать в Соцгородок. Это была не первая машина и не послед-няя. В кузов набились битком. Въехав на центральную площадь, мы высадились и отпустили машину. Я увидел в нескольких десятках метров огромную толпу, угро-жающе стоявшую стеной. Это были в основном студенты местного индустриально-го техникума, из-за студенток которого и вспыхнула драка. Нужно сказать, что все стычки происходили только из-за девочек. Это естественно, других причин быть не могло.

Ранее приехавших спецов на площади не было. По всему было видно, что не-сколько боев уже состоялось, и к нашему приезду “противник” успел тщательно подготовиться. Как только мы пошли по направлению к толпе, в нашу сторону по-летели камни и разные подручные предметы. Толпа двинулась в нашу сторону. Про-тивостоять такой сплоченной, превосходящей нас по численности в несколько раз силе было невозможно. Мы стали отступать, а затем побежали. Я был в форменной фуражке. Вдруг я почувствовал сильный удар камнем в голову, по счастью, через картонный околыш. В глазах все поплыло, но я продолжал бежать. В голове была единственная мысль - не упасть; последствия могли быть печальными. Постепенно головокружение прошло, мы остановились для принятия решения, что делать даль-ше. Поняли, что прибытие на площадь группами было тактической ошибкой, так как силы оказывались неравными. Каждую машину встречали так же, как и нашу. Все прибывшие были рассеяны, и вновь собраться не было никакой возможности. Воз-вращались домой долго, вернулись к утру.

В результате ночной вылазки несколько спецов и студентов оказались в больни-це. После завтрака было общее построение с обходом и осмотром личного состава. У кого выявлялись ссадины или другие признаки участия в ночной вылазке, выво-дились из строя для последующего разбирательства и наказания. У меня на голове была большая шишка, но под фуражкой ее не было видно, и меня из строя не вывели. Городские власти такие инциденты без внимания не оставляли и предъявляли претензии руководству спецшколы. Для них мы были головной болью. Многие местные жители относились к нам, мягко говоря, недоброжелательно. Позже было объявлено, что состоялось примирение со студентами, и инцидент можно было считать исчерпанным.

Командиром батальона был у нас майор Агишев. Маленького роста, энергич-ный, подвижный, применял различные меры воспитания. На ежедневной вечерней поверке принимал доклады от командиров взводов. Злостных прогульщиков занятий и неуспевающих вызывал к себе в кабинет и наказывал ремнем, приговаривая: “Это тебе за отца, это за мать, это от меня!” Говорят, на некоторых действовало, больше не пропускали.

После каждой учебной четверти отпускали на несколько дней домой. Этого мо-мента очень ждали, особенно в первый раз: появиться дома и перед бывшими одно-классниками в летной форме было очень приятно и волнующе. Форму к выезду нужно было тщательно подготовить. Особенно фуражку с ярко начищенной эмбле-мой летного состава и погоны из блестящей фольги. Это можно было приобрести за деньги у спецов выпускной роты. Устоять было невозможно, и в свой первый от-пуск я отправился при всем параде. Поскольку спецшколы были в системе Наркома-та Просвещения, а не Министерства Обороны, проездные документы для обмена на железнодорожные билеты не выдавали. Мы считали за доблесть ездить в отпуск без билетов. Проводники вагонов очень расстраивались, что на их смену приходилось такое несчастье, но в вагон обычно пускали, так как мы были очень молоды и в об-разцовой форме. Помню, однажды я не смог попасть в вагон и ночью ехал, сидя на подножке, которые в то время были наружными. К утру я стал засыпать, что было довольно опасно. Проводница вагона вышла в тамбур, увидела меня на подножке, немедленно открыла дверь и пустила в вагон. Ф-344.

В другой раз, уже в 1953 году после смерти Сталина при большой амнистии, ко-гда было выпущено много уголовников, я стоял в тамбуре вагона с несколькими пассажирами. С крыши вагона спустились трое и начали с шутками и прибаутками обирать в тамбуре людей. Один из уголовников встал напротив меня и расспраши-вал, где я учусь и куда еду. При этом никаких попыток что-либо отобрать у меня он не предпринимал, я полагаю, из-за моей формы и молодости. Рядом со мной стояв-шая девушка плакала, но они на это не обращали никакого внимания. Затем залезли на крышу и скрылись.

В спецшколе каждую субботу в клубе устраивались танцы. Для подготовки зала накануне отлавливались первокурсники. Их заставляли мыть полы и наводить поря-док в зале. На танцы приглашали знакомых девушек из соседнего педучилища. На проходной следили, чтобы не проникали девицы легкого поведения. Если таковые, по мнению организаторов, все же появлялись, с ними обращались довольно жестко: во время перерыва по условному сигналу к девушке подходил спец и под звуки марша, который исполнял оркестр, на глазах у всех выводил ее из зала к выходу. Это не мешало некоторым из них в следующий раз появляться вновь и танцевать в свое удовольствие. Иногда выступал, аккомпанируя себе на аккордеоне, наш луч-ший певец Бабкин. Он пел песни из репертуара популярного в то время тенора Ми-хаила Александровича. Так что танцевальные вечера были значительным культур-ным событием в нашей жизни.

Однажды на занятиях объявили о смерти Сталина. Всех вывели на плац слушать по радио сообщение Молотова. Многие плакали.

В конце учебного года всех первокурсников прокатили на самолете ЯК-12. Я сел рядом с пилотом и поднялся первый раз в жизни в воздух. До этого стоял рядом с самолетом АН-2, прилетавшим опылять поля. И вот я в воздухе! Пилот относился к нам, будущим летчикам, очень доброжелательно, отвечал на все вопросы. Покатал минут 30-40 над городом. Ощущение было очень острым с массой впечатлений.

В начале нового учебного года в спецшколе произошли значительные события, в корне изменившие отношения между старшими курсами и младшим. Перейдя на второй курс, то есть во вторую роту, мы не обнаружили никакого изменения отно-шения к нам со стороны старшего курса. Они продолжали относиться к нам так же, как к первокурсникам. Этого терпеть мы не собирались. Состоялась так называемая “революция”. Мы категорически отказались подчиняться старшему курсу, что при-вело к столкновениям. Несколько человек нашего курса были жестоко избиты и по-пали в больницу. Расследование инцидента закончилось показательным судом, и двое воспитанников выпускной роты были осуждены на один год лишения свободы. Мы решили, что с практикой притеснения первокурсников необходимо покончить. С тех пор установились абсолютно равные отношения между всеми ротами. Должен сказать, что осужденных через год выпустили и приняли в спецшколу в первую ро-ту. Они закончили обучение вместе с нами и поступали в Балашовское училище, но не прошли мандатную комиссию.

В те годы стали появляться пластинки с зарубежной эстрадной музыкой. Стар-шекурсники привозили их в спецшколу и из радиорубки транслировали по громко-говорящей сети на весь плац. Однажды в радиорубку наведался замполит и разбил все пластинки с “вредной” музыкой. С тлетворным влиянием Запада боролись серь-езно.

В то время я все чаще стал обращать внимание на классическую музыку. В даль-нейшем любовь к ней и живописи только усиливалась. Это увлечение стало суще-ственной и неотъемлемой частью моей жизни.

После проведенной “революции” в спецшколе жить стало значительно легче. Часто возникали дискуссии о будущей жизни. Из Ленинабадской спецшколы основ-ную часть выпускников направляли в Павлодар на полтора года для получения пер-воначальной летной подготовки. Из Павлодара направляли в истребительные учи-лища. Мы готовились стать истребителями. Выпускники, окончившие спецшколу с золотой или серебряной медалью, направлялись на обучение в Военно-Воздушную инженерную академию имени Жуковского. Таких каждый год было два-три челове-ка. Готовили на медали троих курсантов и нашего выпуска. Среди кандидатов ока-зался и я. Помню, нас разместили в отдельную комнату, и мы усиленно готовились к экзаменам.

Вскоре из Москвы пришла разнарядка направить всех курсантов, годных к лет-ной работе, в Балашовское летное и Оренбургское (тогда Чкаловское) штурманское училища. Незадолго до выпускных экзаменов приехали представители из Оренбурга и стали расхваливать профессию штурмана, утверждая, что штурман выполняет ос-новную работу на борту самолета: рассчитывает и прокладывает курс, определяет местоположение самолета, а летчик только крутит штурвал и выполняет команды штурмана. Насколько мы были еще наивны и не представляли работу экипажа в воздухе, назначение каждого члена экипажа. А подсказать было некому. Многие лучшие ребята поддались на эти уговоры и согласились ехать учиться на штурма-нов. Всех остальных записали в Балашов. Кандидаты на медали ждали окончания экзаменов и вызова в академию.

По результатам экзаменов меня и еще одного курсанта представили к награжде-нию серебряной медалью, а третьего кандидата Семиколенова Анатолия - золотой. Ответ пришел неожиданный для всех: награждался только Семиколенов и не золо-той, а серебряной медалью. Из Москвы пришел приказ направить нас в Балашовское летное училище, включая Семиколенова. Это был один из ключевых моментов в моей судьбе. Я успел окончить спецшколу в последний момент до ее закрытия. В этот год впервые выпускников не направили в Павлодар, откуда я мог попасть в ис-требительное училище с совершенно другой линией жизни. Меня не уговаривали поступить в штурманское училище, не удостоили медали, и впервые медалистов не направили в инженерную академию. Я был рад направлению в летное училище.

Не так воспринял назначение в Балашов Семиколенов, получивший серебряную медаль. Забегая вперед, скажу, что на приемной комиссии он сказал, что хочет учиться в инженерном училище, а в летное поступать не будет. Руководство учили-ща, оскорбленное таким решением, продержало его в Балашове до окончания экза-менов и через военкомат направило служить срочную службу солдатом. Мы за два года окончили училище, а он три года отлетал стрелком-радистом на бомбардиров-щике ТУ-16. Впоследствии, в начале шестидесятых годов, я встретил его в Москов-ском авиационном институте, где он учился на факультете систем управления лета-тельных аппаратов, а я заочно на факультете самолетостроения. Дальнейшая его судьба мне неизвестна.

Пострадал перед выпускными экзаменами из спецшколы мой сосед Виктор Зи-нин. Многие самовольно ходили в город без увольнительных записок. Он, наверное, злоупотреблял этим больше других. Однажды его встретил в городе без увольни-тельной записки новый начальник спецшколы Рахимов и предупредил, что в сле-дующий раз отчислит без аттестата. Надо же такому случиться, что он вскоре снова попался на глаза начальнику в городе без увольнительной записки. Предупреждение было немедленно приведено в исполнение. Зинин был старше меня на два года и подлежал призыву в армию. Как я узнал позже, ему сделали липовый аттестат с од-ними тройками, и он поступил учиться в геологоразведочный институт, который и окончил.

Изготовление аттестатов отчисленным перед выпуском делалось в самой спец-школе: вскрывалась учительская, находили бланки аттестатов, проставляли тройки, подписи, ставили печать, и можно было поступать в институт. Такое было вре-мя.

Все, кто не прошел медкомиссию для поступления в летные училища, пошли в военкомат, где была масса разнарядок в различные технические училища. Большая группа выбрала Иркутское.

И вот спецшкола окончена, назначение получено, сделан исторический снимок выпускников. С большим трудом в этих красавцах угадываются сегодняшние лица некоторых одноклассников. Если в последующем жизненные пути не пересекались, узнать очень трудно. Время не столько стирает из памяти, сколько меняет до неуз-наваемости знакомые черты.

Направленных в техническое училище ребят при сокращении армии, в том числе авиации, во времена Н.С.Хрущева переквалифицировали в ракетчики, и наши пути разошлись. Всех выпускников штурманского училища тоже уволили в запас в связи с сокращением авиации.

Итак, мы благополучно доехали до Балашова. Двумя группами из Ленинабада прибыли 51 человек, поступили учиться 31, окончили 28. Ф-346

23 октября приняли военную присягу и начался отсчет нашей службы в Воору-женных силах.

В Балашове я провел два напряженных года. Помню, за это время не прочитал ни одной книги, только занятия, подготовка к полетам, полеты и наряды по службе. Бывало, проснешься в шесть утра, посмотришь на часы и с радостью осознаешь, что до подъема еще целый час и немедленно засыпаешь. После подъема зарядка, подго-товка к занятиям, завтрак и начало занятий. Учебников не было, все лекции тща-тельно конспектировались и на самоподготовке вечером вместе прорабатывали но-вый материал. Лекции читали специалисты высочайшей квалификации, кратко, чет-ко, очень доходчиво. Запомнились лекции подполковника Турбина Леонида Нико-лаевича, читавшего конструкцию двигателей.

Месяца через три теоретических занятий начались зимние полеты на самолетах ЯК-18 с хвостовым колесом. Этому предшествовал первый прыжок с парашютом, так как без него к полетам курсанты не допускались. После наземной подготовки и тренировочных прыжков с вышки наступило время настоящих. Прыгали с самолета ЛИ-2 с фалом, присоединявшимся карабином к тросу внутри фюзеляжа для прину-дительного открытия парашюта после покидания самолета. Помню ощущения, ох-ватившие меня, когда я оказался перед открытой дверью. Нужно было шагнуть бук-вально в бездну, где не было опоры, с неизвестными последствиями. Долго разду-мывать не давали, и по команде “Пошел!” я оттолкнулся от пола. Воздушный поток сорвал меня и над головой пронесся хвост самолета. Затем я почувствовал сильный удар – это раскрылся парашют, и я повис в воздухе. Посмотрев на купол, убедился, что он цел, и стропы не перехлестнули его. Здесь меня охватила радость, что я жив и здоров, все в порядке. В воздухе было много курсантов, и мы что-то кричали друг другу. Состояние эйфории продолжалось до тех пор, пока не стала стремительно приближаться земля. Здесь нужно было развернуться с помощью строп по ходу движения, свести вместе и согнуть в коленях ноги, удерживая ступни параллельно земле, чтобы принять удар о землю всем телом. Приземление прошло благополучно. Впоследствии за время службы я прыгал с парашютом раз 25, но наибольшее впе-чатление осталось от первого прыжка.

Полеты зимой представляли определенную сложность, так как аэродром был грунтовый, снег плотно укатан, а самолеты поставлены на лыжи. Тормозить на лы-жах, естественно, невозможно. Для разворотов на земле каждый самолет сопровож-дали два курсанта, которые бежали, придерживаясь за края крыльев. Если самолету нужно было развернуться, по условному знаку из кабины самолета один из курсан-тов, в сторону которого должен был повернуть самолет, удерживал конец своего крыла, и самолет начинал поворачивать, так как плечо было достаточно большое.

Вначале полеты были ознакомительные. Перед каждыми полетами проводилась предполетная подготовка с разбором всех элементов полета. В полетах летчик-инструктор давал возможность управлять самолетом, четко контролируя действия курсанта. Навыки пилотирования в горизонтальном полете и при разворотах прихо-дили быстро. Гораздо сложнее было научиться взлету и посадке. На взлете необхо-димо было установить самолет в направлении взлета строго по полосе, затем дать полный газ и по мере нарастания скорости движения начинать отдавать ручку управления от себя, чтобы поднять хвост самолета. При этом из-за вращения винта самолет стремился повернуть в сторону, противоположную вращению. Педалями управления его необходимо было удержать от разворота. Затем, при достижении определенной скорости, ручку управления начинали брать на себя, чтобы плавно оторвать самолет от земли. На полутора метрах самолет выдерживался для набора скорости, необходимой для безопасного перехода в набор высоты. Сложнее было научиться сажать самолет, особенно выровнять его, убрав полностью газ, на высоте полутора – одного метров, а затем по мере потери скорости плавно подводить его к земле. Если выровнять его на большей высоте, потеряв скорость, он может свалить-ся на крыло. Если подвести на скорости ниже, он может удариться о землю и под-прыгнуть, в авиации – дать “козла”, который может быть прогрессирующим с по-следующей поломкой самолета. Точность действий летчика достигалась практикой. Поэтому данным элементам полета уделялось больше всего времени и максималь-ное внимание. Мне очень нравилось упражнение “взлет с конвейера” для отработки взлета и посадки. После посадки и пробега самолета до остановки давался полный газ и начинался новый взлет. И так несколько раз.

Для обучения полетам курсантов разбили на экипажи, в которых было по шесть-семь человек. В нашем были Володя Басистов, Слава Волков, Валентин Васильев, Володя Зубарев, Юра Белов, Коля Голубев и я. Экипажу выделялся инструктор и самолет с механиком. Мы были в 3-м звене 4-й эскадрильи. Командиром звена был капитан Метелкин Борис Аркадьевич. Ф-333.

Нашим летчиком–инструктором был капитан Степанов Александр Федорович. Его биография характерна для многих инструкторов того времени. 1926 года рожде-ния, из Горьковской обл., в 1943 он окончил 9 классов средней школы (10 классов в 1955г.). Призван в вооруженные силы в октябре 1943г. с должности машиниста ло-комобиля и стал курсантом Челябинского Краснознаменного Военно-авиационного училища штурманов и стрелков-радистов УрВО. С июня 1946 г. стрелок-радист различных авиационных полков. Курсант Балашовского ВАУЛБ ДА со 02.02.1949г. После его окончания 20.02.1951г. оставлен летчиком-инструктором 607 учебного авиационного полка. С 22.10.1954г. летчик-инструктор 612 уап на Як-18, с 06.02.1957г. инструктор 606 уап - на Ли-2. С 1960г. командир отряда 606 уап, майор. Военный летчик-инструктор 1 класса. С 1962 года летчик-испытатель смешанного испытательного полка в Багерово, где вырос до заместителя командира эскадрильи. Получил звание старшего летчика-испытателя 1 класса. Уволился со службы в зва-нии полковника в 1973г. После увольнения проживал в Ленинградской области, где и закончил свой жизненный путь на Черной речке в 2004 году.

Судя по жизненному пути очевидны его настойчивость, целеустремленность, сила воли и незаурядные летные данные. На земле он всегда все объяснял, расска-зывал, шутил. Но как только садился в кабину самолета сзади курсанта, его словно подменяли. Это был совершенно другой, жесткий человек. Меня это очень угнетало. Полагаю, бесконечные полеты по кругу и пилотаж в зоне его изматывали. Но после полета он спокойно делал замечания, как будто так было и в воздухе. Трагически сложилась судьба его сына, который закончил Балашовское летное училище позже нас. Летал на самолете АН-26. При облете системы посадки на полигоне ВВС Вла-димировка во время ухода на второй круг был сбит ракетой, выпущенной при испы-таниях истребителем по стоявшему на земле вертолету с работающими двигателя-ми. Ракета самопроизвольно изменила курс и траекторию полета, захватив более мощный источник тепловой энергии, и попала в двигатель самолета. Самолет взо-рвался в воздухе.

Валентин Васильев обладал врожденными командирскими качествами, поэтому он был у нас в группе младшим сержантом. Командовать очень любил, для него это было естественным состоянием. Летал он хорошо, никаких проблем с обучением не возникало. Но однажды на взлете забыл поднять хвост и долго бежал на трех точках. Тем не менее, взлетел, и все обошлось. В Остафьево его одним из первых назначили командиром корабля Ли-2. Затем в Чкаловской он был командиром эскадрильи Ан-24. Последний раз Валентина я видел в Чкаловской 30 апреля 2006 года, когда пред-лагал нашим выпускникам написать воспоминания для данной книги. Он этого сделать не успел.

Володя Басистов был спокойным, основательным, летал хорошо. Окончив ака-демию, вырос до командира полка. После увольнения успешно занимался и про-должает заниматься авиационным бизнесом. Мы с ним живем в одном районе, встречаемся, дружим и часто после бани за кружкой пива вспоминаем минувшие дни.

Слава Волков был эмоциональным, непосредственным, никогда не унывающим и веселым. Своим положением племянника начальника училища Афонина Н.Г. ни-когда не хвастался. Из Остафьево попал в отдел кадров ДА, затем ГШ ВВС. Многим нашим выпускникам помог в их просьбе изменить свое место службы, особенно по-пасть в ГСВГ. Судьба с ним обошлась сурово: рано ушел из жизни, к тому же ли-шившись сначала ноги.

Юру Белова характеризовать труднее, после училища с ним встречались мель-ком в Москве один раз. После окончания Военно-Политической академии им. Лени-на он вырос до полковника, летчика-снайпера. В конце жизни до ноября 1987 года преподавал в ВПА им. Ленина.

Володя Зубарев в начале никак не мог схватить землю, очень высоко выравни-вал. Даже вставал вопрос о возможном отчислении по летной неуспеваемости. Но инструктор упорно продолжал с ним работать и добился перелома. Володя вдруг увидел землю и стал устойчиво и уверенно производить посадки. В последствие стал шеф-пилотом Министра внутренних дел СССР на Ту-134, получил звание пол-ковника. Мы с ним всегда были в хороших отношениях, уважая друг друга. Сейчас после четырех неудачных операций практически не видит и без сопровождающих уже не обходится.

Коля Голубев был довольно своеобразным, несколько заторможенным, как мне казалось. После выпуска был направлен в Нежин. Летал на транспортных самолетах. Службу закончил в Виннице в 1978 году помощником командира корабля Ан-12. Ни разу встретиться с ним после училища не пришлось.

Прошла зима. Теоретические занятия первого года обучения закончились, мы сдали экзамены и после майских праздников выехали в летние лагеря продолжать учиться летать. Жили в палатках в полевых условиях, летали на аэродроме 217-й км.

И вот наступило время выполнения первого самостоятельного полета. Командир нашей эскадрильи майор Жиров Василий Павлович проверил меня и выпустил в воздух. Это знаменательное для меня событие произошло 25 мая 1956 года. Во вто-рую кабину для сохранения центровки положили мешок с песком. После взлета не-обычна тишина в кабине самолета: никто на тебя не кричит, не дает никаких указа-ний, ты один и сам управляешь самолетом. Удачно приземлившись, после зарулива-ния на стоянку я долил инструктору и оказался в кругу товарищей, которые поздра-вили меня с первым самостоятельным полетом. После этого во время остальных самостоятельных полетов в заднюю кабину садился курсант из экипажа. Летать ста-ло гораздо интереснее и веселее. Особенно любили мы летать в зону для выполне-ния фигур высшего пилотажа. Случались и неприятные эпизоды.Ф-345

Однажды я полетел в зону в качестве пассажира в задней кабине. В мои обязан-ности входило наблюдение за воздухом, особенно задней сферы, чтобы не сблизить-ся опасно с другим самолетом. Выполнив задание, мы возвращались на аэродром. Когда мы были уже на посадочной прямой и выпустили тормозные щитки, руково-дитель полетов, командир нашей эскадрильи, вдруг называет наш позывной и дает команду уходить на второй круг. Я осматриваюсь по сторонам и убеждаюсь, что впереди самолетов нет, сзади тоже свободно, мы никому не мешаем. Руководитель полетов начинает все громче и чаще повторять свою команду. Я не могу понять, чем она вызвана, а курсант, управлявший самолетом, Юра Белов, продолжает снижение. Вот самолет сзади нас резко взмыл вверх и ушел на второй круг. Я вижу, что все курсанты на земле бегут к посадочной полосе и машут руками от земли вверх. А cамолет уже выровнен на метре от земли и находится в режиме выдерживания, газ полностью убран. В наушниках раздается непрерывно повторяющаяся команда «Уходи на второй круг!» уже на максимально высокой ноте. В это время я начинаю подсознательно медленно давать газ, двигатель увеличивает обороты, и впереди си-дящий курсант заканчивает дачу газа. Мы уходим от земли в набор высоты, в эфире устанавливается абсолютная тишина. Пытаюсь понять, почему же нам не разрешили посадку? В это время руководитель полетов совершенно спокойным голосом гово-рит: «Выпускай шасси». Только теперь я посмотрел на приборную доску и увидел красные лампочки, сигнализирующие о том, что шасси не выпущены. Охватил та-кой стыд за эту оплошность, что хоть выпрыгивай из самолета. Сделав круг, мы спокойно сели, зарулили на стоянку. Мы не выполняли команду уйти на второй круг, потому что не знали причину запрещения дальнейшего снижения. Руководи-тель полетов так нам и не сказал, что не выпущены шасси. В такой ситуации начи-нают возникать сомнения, к тебе ли относится команда. Мы еще не были приучены немедленно выполнять команды руководителя полетов.

Полеты были прекращены, все курсанты выстроены для разбора происшествия. Наши действия были расценены как воздушное хулиганство. Нас отстранили от по-летов и посадили на гауптвахту: Юру Белова на десять суток, меня на четверо. Смягчающим обстоятельством для меня было то, что я начал давать газ на выдер-живании. Но нужно было летать, и через трое суток отсидки нас допустили к поле-там.

В связи с этим приведу другие случаи посадок с убранными шасси. На другом полевом аэродроме нашего училища курсант посадил самолет, не выпустив шасси. Заместитель начальника училища полковник Иванов Николай Леонидович полетел разбираться. Прилетев на аэродром, он сам произвел посадку, не выпустив шасси, вылез из кабины самолета, выругался, сел в машину и уехал, не проведя разбора по-летов с курсантами. Более того, несколько лет назад в Шереметьево два летчика первого класса авиакомпании “АВКОМ” на небольшом реактивном самолете ВАЕ-125 с пассажирами на борту произвели посадку, позабыв выпустить шасси. Посади-ли так, что пассажиры даже не заметили, что самолет посажен на брюхо. Самолет был абсолютно цел благодаря продольным силовым балкам, но его нужно было срочно убрать с посадочной полосы, так как аэродром в связи с этим закрыли для полетов. Тягачом его сдернули с полосы и оттащили в сторону, при этом повредили так, что он восстановлению уже не подлежал.

Почему же летчики иногда забывают выпустить шасси? Хотя и происходит это очень редко. Потому что шасси выпускаются на определенном этапе захода на по-садку, и у летчика в подсознании эта операция запрограммирована именно на дан-ный момент полета. Бывает в полете так, что летчик решает выпустить шасси по-позже, или очень занят другими проблемами и пропускает эту операцию. В случае с посадкой в Шереметьево летчики заходили в очень сложных погодных условиях, в створ полосы сразу не попали, исправляли заход доворотами на снижении, звуковую сигнализацию выключили, чтобы не мешала, и в подсознании эта операция на дан-ном этапе полета уже не была запрограммирована. Но летчикам от этого не легче. Интересен диалог, состоявшийся между летчиками во время пробега самолета. Ко-мандир корабля, видя, что самолет относительно полосы находится значительно ниже обычного, спрашивает второго пилота: ”Ты шасси выпускал?” Второй пилот задает встречный вопрос: “А ты команду давал?” Больше вопросов не последовало.

Полеты в зону для отработки фигур высшего пилотажа доставляли огромное удовольствие. Например, фигура “штопор”. В горизонтальном полете полностью убирался газ и самолет удерживался на данной высоте полета до тех пор, пока не те-рял скорость и сваливался на крыло, только ногой ему нужно было придать нужное направление вращения. Момент, когда самолет клевал носом и устремлялся вниз, вращаясь по нисходящей спирали, был очень захватывающим. Или мертвая петля, когда самолет на пикировании разгонялся до определенной скорости, затем ручка управления энергично бралась на себя, от перегрузки в глазах темнело, и ты оказы-вался вниз головой, затем опять переходил в пикирование. В семнадцать – восемна-дцать лет все это очень интересно и волнующе.

Помню, однажды замполит подошел ко мне и спросил, как дела, есть ли какие проблемы. Я подумал и сказал, что особых проблем нет, только вот мы вдвоем с родным братом в армии, а мама дома одна и не может устроиться на работу. Он за-писал все необходимые данные, и вскоре я получил от мамы письмо, что ей предло-жили несколько вариантов устройства на работу и торопили с принятием решения. Очевидно, от летного училища военкому Карагандинского угольного бассейна было направлено письмо, и реакция была моментальной, советская система в этом плане работала без проволочек.

Но вот закончен первый год обучения, экзамены успешно сданы. Побывали в отпуске. Возмужалые, понюхавшие воздух, прошли теоретический курс и начали летать уже на транспортном самолете Ли-2. В классах изучили досконально конст-рукцию самолета и двигателей, аэродинамику самолета, особенности пилотирования тяжелого самолета. Никаких фигур высшего пилотажа и стремительных разворотов. Солидная двухмоторная машина. Командиром звена был майор Тараканов Алек-сандр Алексеевич. Командиром эскадрильи подполковник Ерманкулов Арон Жар-гинханович. Инструктором у нас был капитан Ванин Николай Гаврилович, спокой-ный, уравновешенный.

Никаких проблем с обучением и происшествий в нашей группе на втором году не было. Все успешно закончили летную программу и начали готовиться к экзаме-нам.

Очень большое внимание уделялось физической подготовке. Много времени мы проводили в спортзале, занимаясь различными видами спорта: гимнастикой, штан-гой, борьбой, боксом, легкой атлетикой. Во всех видах были свои лидеры. Часто устраивались соревнования. В училище я впервые встал на лыжи и зимой участво-вал в лыжных пробегах. Зачеты по физкультуре сдавал успешно.

По праздникам в гарнизонном Доме офицеров проходили концерты художест-венной самодеятельности. Программы были очень насыщенными и интересными, так как в таком громадном коллективе всегда находились таланты в различных жан-рах творчества. При многочисленном стечении публики выступать исполнителям было приятно, и они не подводили, исполняли свои номера с большим успехом. За-помнились своими выступлениями Л. Жак, А.Сахаров, В.Рогов, Б.Пеккер, офицер-ский хор под управлением Д. Гацкозина.

Подошло время выпускных экзаменов. Их было семь: летная практика, история КПСС, тактика общая и ВВС, теория полета, самолет и двигатель (как одна дисцип-лина), самолетовождение и РТС самолетовождения, физическая и строевая подго-товка и уставы СА. Для выпуска по 1-му разряду все экзамены необходимо было сдать на “отлично”. По четырем предметам, не выносившимся на экзамены, выстав-лялись оценки по текущим результатам: партполитработа и основы воинского вос-питания, история военного искусства, бомбометание, воздушно-стрелковая подго-товка. Для 1-го разряда допускалась одна четверка. По пяти дисциплинам ставились зачеты: военная топография, специальная и противохимическая подготовка, авиаци-онная метеорология, парашютная подготовка и медицинское обеспечение полетов, стрелковая подготовка. Я успешно все их сдал, в том числе на “отлично” и технику пилотирования. Окончание по первому разряду давало право выбора места службы после выпуска. И этот час настал.

Всех, окончивших по первому разряду, собрали в кабинете начальника штаба полка для распределения по гарнизонам. Многие знали, что есть места в Остафьево. Я об этом не знал. Распределяли следующим образом: объявляли город и спрашива-ли желающих записаться. Решил поехать на Украину. Назвали Винницу, и я запи-сался. В самом конце опроса объявили подмосковный гарнизон Остафьево. Многие начали записываться, я тоже попросил переписать меня. Но мне ответили, посколь-ку я уже записался, подождать, останутся ли места после всех желающих. Я думал в то время, если есть возможность поехать под Москву, нужно этим обязательно вос-пользоваться, а дальше будет видно. Сказалась мечта детства пожить в большом го-роде. Мест было много - 65, и меня переписали в Остафьево. Так просто иногда ре-шается судьба. Запомнил, как при объявлении Манзовки Приморского края добро-вольно вызвался ехать туда Вахрамеев Л.Н. Начальник штаба пытался его отгово-рить, но романтика взяла верх, своего решения он не изменил.

Вот подписан и долгожданный приказ об окончании летного училища и при-своении воинского звания лейтенант. И все это в девятнадцать лет! Я был очень рад такому финалу. Нужно сказать, что всем курсантам, достигшим возраста двадцати двух лет на момент выпуска (таких оказалось 35 человек), присвоили звание лейте-нант запаса и отправили в ГВФ на самолеты ЛИ-2. Для них это было большим пре-имуществом перед выпускниками гражданских летных училищ, выпускавшихся на Ан-2, которым еще предстояло пробиться на Ли-2. Многих молодых лейтенантов направили в ГВФ (146 человек) на стажировку, чтобы за два года налетать опреде-ленное количество часов и в последующем переучиться на боевые самолеты Даль-ней авиации. Остальных (140 человек) направили в строевые части.

В отпуск я отправился в парадной летной форме. Он пролетел быстро. Пора бы-ло отправляться в Остафьево. Ф-340

Все молодые летчики уже приехали и расположились в офицерском общежитии, приспособленном для этого в старой солдатской казарме. В ней сделали перегород-ки с комнатами на четырех человек. После спецшколы и училища условия были вполне сносными, тем более в девятнадцать–двадцать лет мы были абсолютно не-прихотливы, а наш скарб - минимальным в виде форменной одежды и летного об-мундирования.

В Остафьево располагалась двухполковая дивизия самолетов ЛИ-2 в составе Дальней авиации. Перед нашим приездом все вторые пилоты, за исключением кан-дидатов в командиры кораблей, были отправлены в Рязанский центр боевого при-менения и переучивания на боевые самолеты, в то время ТУ-16. Пролетали они в Остафьево два года, налетали по четыреста и более часов, получили хорошую прак-тику и были готовы летать на боевых самолетах. С таким же планом работы прибы-ли и мы вместо убывших летчиков. Освоились быстро. В каждом экипаже было по два вторых летчика, летали в очередь, свободного времени было достаточно. Но это было головной болью для начальства. Поэтому с субботы на воскресенье как можно больше молодых летчиков старались задействовать в различные наряды, особенно на патрулирование по гарнизону, в соседних поселках и на ж/д станции. Начальни-ком штаба нашей эскадрильи, который назначал в наряд, был капитан Уткин Борис Сергеевич, настоящий садист. Он посылал одних и тех же летчиков в наряд с суббо-ты на воскресенье до тех пор, пока те не начинали скрипеть зубами, отчего он полу-чал огромное удовольствие, наслаждаясь своей властью.

Специфика армейской службы в придворном гарнизоне сильно давила на лич-ность, особенно мыслящую и обладавшую развитым чувством собственного досто-инства. Характерна судьба командира полка полковника Сацко Геннадия Александ-ровича, очень опытного летчика, принципиального и честного командира, прослу-жившего большую часть жизни в отдаленных гарнизонах, в том числе на Колыме. Он не проработал в Остафьево и двух лет, как был переведен в другую часть, так как посмел отстаивать свое мнение перед вышестоящим командованием.

Летом при наличии свободного времени часто играли в волейбол или сражались в шахматы.

C грустью в сердце вспоминаю Славу Якимова. В начале службы он много вре-мени проводил с солдатами нового призыва, занимаясь воспитательной работой. Солдаты его уважали за неординарный ум и доброе отношение к ним. Когда во вре-мя сокращения штатов многие молодые летчики нашего выпуска, находясь за шта-том, проводили время за игрой в карты или на бильярде, он проштудировал всего Ф.М.Достоевского и часто ссылался на него в беседах. Был одним из первых канди-датов на должность командира корабля. Очень рано разочаровался в своей профес-сии и всеми методами стал добиваться увольнения из армии, пускаясь во все тяжкие с нарушением воинской дисциплины. Начал злоупотреблять спиртным и остано-виться уже не смог. Однажды в кабинете командира полка полковника Бочкарева Д.И. меня поразил его ответ на вопрос замполита, почему он добивается увольнения из армии: “Меня не удовлетворяют эмоциональные ощущения горизонтального по-лета”. Так красиво выражаться в то время я не мог. После увольнения Слава остался в Подольске. К глубокому сожалению, в жизни себя так и не нашел.

Между тем начались интенсивные полеты. Часто летали в соцстраны, по всему Союзу, выполняли тренировочные полеты.

В свободное от службы время я часто ездил в Москву, посещал художествен-ные и литературные музеи, Большой театр, Большой зал консерватории, драматиче-ские театры, особенно Малый и Художественный. Зимой по вечерам часто ездили в парк им. Горького кататься на беговых коньках. Все аллеи заливались для катания. На прудах любители катались на фигурных коньках. У входа были раздевалки, где можно было переодеться в спортивную одежду. Летом в этом же парке часто гуля-ли, катались на лодках, купались в Москве реке. Ф-351

С годами я стал довольно прилично разбираться в классической музыке, посто-янно слушать ее в концертах, трансляциях, записях, знать толк в исполнителях, со-брал хорошую фонотеку. С тех давних пор она сопровождает всю мою жизнь. Му-зыка поддерживала меня в жизни, начиная с конца 50-х годов, очень сильно, осо-бенно в тяжелые минуты.

Одновременно много читал о живописи, художниках, посещал художественные музеи и выставки. Любовь к живописи привилась на всю жизнь. Знать и неплохо разбираться в ней оказалось очень интересным занятием. В детские годы любил ри-совать. Но в такой глуши, где прошло мое детство, не было ни музыкальных школ, ни студий живописи, ни спортивных школ, не было ничего. Дети были предоставле-ны сами себе, могли чему-то научиться только у более взрослых детей на элемен-тарном уровне, не более того. Поэтому любимым занятием было копировать карти-ны или рисунки, попадавшиеся под руку. Помню, во время обучения в спецшколе мои рисунки брали на городскую выставку. Но времени на занятия рисунком прак-тически не оставалось, да и системы никакой не было.

Между тем на службе в такой массе молодых летчиков отличиться было не просто. Я всегда полагал, что нужно добросовестно выполнять возложенные на те-бя обязанности и как следует делать свое дело, а оценивать твои действия обязаны руководители. Как говорил Л.Н.Толстой, в жизни необходимо руководствоваться французской пословицей: «Делай, как должно, и будь что будет». Но в армии своя специфика. В мое время успешнее продвигались по службе хорошие спортсмены, комсомольские и партийные активисты. Я стал задумываться о возможности посту-пления в ВУЗ. Ф-428

В 1958 году грянуло начало массового сокращения авиации. Н.С. Хрущев ре-шил, что авиация больше не нужна, необходимо переходить на ракеты. Началось уничтожение самолетов. Помню, прекрасные бомбардировщики ИЛ-28, одни из лучших в мире по аэродинамическим качествам, уничтожались в огромном количе-стве. Летчиков переквалифицировали в ракетчики или увольняли. Нашу транспорт-ную авиационную дивизию в начале 1959 года расформировали, всех вывели за штат. На базе дивизии сформировали один полк. Многих командиров кораблей по-низили в должности и назначили вторыми летчиками с тем, чтобы при первой же возможности восстановить их в прежних должностях. Заместитель командующего Дальней авиацией потребовал список вторых летчиков с указанием фактического налета. Всех, имевших на то время 400 и более часов налета, отправили в центр пе-реучивания на боевые самолеты ТУ-16 в Рязань. У меня оказалось 350 часов, меня ввели в штат и оставили в Остафьево. Я сразу улетел в составе экипажа на Север и за месяц налетал триста часов.

С расформированием дивизии освободилось помещение, ранее специально по-строенное под офицерское общежитие, но его занимал штаб дивизии. Так относи-лись к молодым летчикам, расположив их в бывшей казарме и заняв помещение об-щежития под штаб. Вдвоем с Александром Алейником поселились в одной комнате, где я прожил до 1963 года. Ф-349

Месячная командировка на Север в конце марта 1959 года оставила яркие вос-поминания в моей жизни. В это время там заканчивается полярная ночь, Солнце на-чинает пригревать, природа быстро оживает. Устойчивые антициклоны, характер-ные для данного периода, обеспечивали хорошую погоду на бескрайних просторах Арктики. Для работы в условиях Крайнего Севера мы хорошо подготовились. Для борьбы с обледенением самолета в военно-транспортной авиации, в отличие от Аэ-рофлота, применялся 96-градусный чистейший спирт, что давало большие преиму-щества при обслуживании самолета в аэропортах. Заправщики топливом и маслом при посадках на аэродромах прибывали немедленно и заправляли наш самолет все-гда в первую очередь, за что получали бутылку или фляжку спирта. Когда утром экипаж приходил готовить самолет к вылету, двигатели самолета были уже полно-стью прогреты наземными обогревателями. Как только открывали дверь в самолет, немедленно обогревали кабину самолета. За это тоже следовало вознаграждение. Это намного облегчало работу в суровых условиях Севера, так как летать приходи-лось часов по десять каждый день. Такая интенсивность полетов объяснялась тем, что в то время дополнительно платили за полеты в сложных метеоусловиях. Все по-леты за Полярным кругом относятся к полетам при ограниченной видимости, т.е. в сложных метеоусловиях. Командиром корабля был капитан Запруднов Н.Х., опыт-нейший летчик. Базовым был аэродромом Воркута. Туда грузы доставлялись по же-лезной дороге, далее на аэродромы Севера самолетами. Аэродромом промежуточ-ной посадки при полете на Чукотку мы часто выбирали Мыс Каменный, располо-женный на косе в устье Оби. Это был аэродром, куда садились в основном самолеты Полярной авиации. В отличие от военных, гостиницы таких аэродромов в то время, когда тяжелые транспортные самолеты типа АН-12 или ИЛ-76 еще не летали на Се-вер, были увешаны коврами, а меню обеда для экипажа заказывали с борта самоле-та. Нам выдавали трассовые талоны для бесплатного питания на любых аэродромах, но мы не всегда их использовали, и они накапливались для последующей компенса-ции продуктами или деньгами. На таких аэродромах нас встречали всегда очень ра-душно и приветливо, в том числе местные аборигены. После посадки самолета они подъезжали на оленьих упряжках, останавливались невдалеке и терпеливо ждали, когда мы закончим послеполетную подготовку самолета и подойдем к ним. С собой они всегда привозили очень вкусную северную мороженую рыбу: нельму, муксун, осетров. Рыбу они меняли только на спирт, деньги не брали. За бутылку спирта да-вали огромную рыбину, которую мы бросали в хвост самолета, где она хранилась до возврата домой в замороженном виде.

Следующий аэродром был Хатанга, расположенный на одноименной реке. Он обладал всеми достоинствами заполярного аэродрома, к тому же там был располо-жен рыбный завод, копченый омуль с которого таял во рту. Гораздо позже при по-садке в Хатанге мы взяли на экипаж пару ящиков такого омуля. Я угостил в Москве своих родственников. Ничего подобного они раньше не пробовали и были в востор-ге. Это было одним из преимуществ работы в транспортной авиации в то время, ко-гда все доставалось, а не покупалось.

После Хатанги всегда садились в Тикси, в устье могучей сибирской реки Лены, если не нужно было лететь в Дудинку. Не пропускали при необходимости и Но-рильск, суровый заполярный город. Тикси был военным аэродромом со всеми выте-кающими отсюда последствиями – двухъярусными кроватями в огромной комнате и прочими “удобствами”. За Тикси следовал Чекурдах, затем Нижние Кресты на Ко-лыме или печально знаменитый Певек, место ссылки заключенных женщин. По-скольку летали на высотах 1100 – 2000 метров, с воздуха в районах Воркуты, Певе-ка, Колымы очень хорошо были видны огороженные зоны с бараками, иногда и ко-лонны заключенных, следовавших на работу. За Певеком был мыс Шмидта, место наших частых посадок. Расположенный на самом берегу океана, “на краю света”, он привлекал своей суровостью. Приятно было побродить у кромки воды по берегу океана, всматриваясь в бескрайние просторы, покрытые ледяными торосами. По по-селку бегали белые медвежата, не достигшие возраста одного года, так как затем для человека они становятся опасными. Мы с ними баловались, гоняли мяч. Медвежат, оставшихся без родителей, привезли с острова Врангеля, расположенного через про-лив. Ночевки и вылеты мы планировали самостоятельно, в зависимости от обста-новки.

Летали на остров Северная Земля, на Землю Франца Иосифа – остров Гофман. Вылетели с аэродрома Усть-Тарея. Шесть с лишним часов полета над Северным Ле-довитым океаном, покрытым ледяными торосами с полыньями и большими разво-дами воды хорошо запомнились, особенно когда стали подлетать к архипелагу, и из воды показались громадные гористые острова. Вспомнились детские представления океана при изучении географии, они во многом совпали с действительностью.

Насколько коварна и изменчива погода на Севере, говорит следующий факт. За нами с пятнадцатиминутным интервалом летел еще один самолет. После посадки мы быстро выгрузились. Начиналась метель. Немедленно взлетели и благополучно прибыли на аэродром Диксон. Самолет, севший за нами через пятнадцать минут, взлететь не успел из-за разразившейся пурги и просидел на острове Гофман неде-лю.

Летчики Полярной авиации, летавшие в то время на Севере, получали очень большие деньги за полеты в таких сложных и опасных условиях. Если над океаном откажет двигатель, это конец, помощи ждать было неоткуда, тем более при посадке на открытую воду. Они смеялись над нами за то, что мы фактически бесплатно лета-ем в таких условиях. В то время там еще летали такие знаменитые полярные летчи-ки, как Мазурук, Черевичный.

За командировку списали 220 кг спирта. Но расход был большой. Все знали на-ши возможности и пользовались этим постоянно. Чтобы в метеопрогнозе перед вы-летом была записана возможность обледенения по маршруту следования, метеоро-логи рисовали атмосферные фронты и тоже получали свою фляжку спирта. Никто не был обижен.

В связи с этим запомнился случай возврата самолета с маршрута на аэродром вылета. Это было в другой командировке при полете на Восток. При вылете из Красноярска в Читу, где погода была на пределе и аэродром мог закрыться в любое время, уговорили диспетчера аэродрома выпустить нас, но за вознаграждение. Дис-петчер должен был подъехать к самолету перед вылетом. По каким-то причинам он задерживался. Прождав некоторое время, решили все же вылетать, так как разреше-ние на вылет действовало в течение часа. Я предупреждал, что самолет будет воз-вращен, улететь в такой ситуации не позволят. После взлета набрали эшелон, про-шло минут тридцать, диспетчер связался с нами по дальней связи и сказал, что по-года в Чите портится и придется вернуться. Лететь дальше мы не имели права. Раз-вернувшись, сели в Красноярске. На этот раз диспетчер нас уже встречал у самоле-та. Получив свою бутылку спирта, он уехал продолжать руководить вылетами, а мы зачехлили самолет и поехали в гостиницу ночевать.

Возвращались в конце апреля. Приятно было после бескрайних снежных про-сторов увидеть внизу зеленеющие поля, почувствовать теплое весеннее солнце.

Многие экипажи из Остафьево посылались в Тикси по замене на два года без семьи и на три года с семьей. Работать там постоянно было очень тяжело, особенно в период полярной ночи, зимой, при недостатке кислорода. Ходить можно было только по деревянным настилам, держась за веревочные перила, особенно в пургу, когда ничего не видно в двух шагах. Дома все были деревянные щитовые, сборные. В хорошую пургу их заносило по самую крышу, расчищали только подходы к две-рям. Очень сильно страдали дети. Компенсацией за трудности был двойной денеж-ный оклад, и выслуга лет - год за два. Мне постоянно работать там не пришлось, но в командировки на Север летал очень часто.Ф-347

С появлением тяжелых транспортных самолетов и отменой оплаты за полеты в сложных метеоусловиях все кардинально изменилось. Никакого спирта, противооб-леденительная система стала электрической, посадки только на крупных аэродро-мах, полеты на большой высоте. Но все это было позже, через несколько лет. Ф-398

Интерес к музыке привел к тому, что я купил аккордеон и стал брать уроки му-зыки у педагога, так как официально учиться в музыкальной школе было поздно. Помню, с каким присущим мне упорством в любую свободную минуту в общежи-тии разучивал гаммы и полонез Огинского. Ребята до сих пор с улыбкой вспомина-ют то время и мои упражнения на аккордеоне. Можно представить, как я им надое-дал своей игрой. Но мы были молоды и не злобны, все сводилось к шуткам и смеху. Всему нужно учиться в свое время, особенно игре на музыкальных инструментах. Пальцы должны быть гибкими, тренироваться нужно по нескольку часов в день. Ес-ли нет выдающихся способностей или врожденной гибкости пальцев, чего у меня не было, хорошо научиться играть после двадцати лет уже невозможно. Ф-343

Моими близкими друзьями в то время были Александр Алейник и Володя Гурь-ев. Оба очень симпатичные, спортивного телосложения, прекрасные разносторонние спортсмены, но совершенно разные по характеру и дальнейшей судьбе. Бывало, на танцах ни одна девушка не могла отказать Александру пойти танцевать, так он был хорош собой. А на танцы мы ходили часто, особенно до поступления в институт. Должен сказать, что он поступил заочно в МАИ и окончил его. В 1962 году его пе-ревели продолжать службу на аэродром Чкаловский, где он вырос до командира полка, окончив еще заочно командный факультет ВВА им. Гагарина. Он оказался единственным военным летчиком, после увольнения сразу летавшим в ГВФ коман-диром корабля сначала на Ту-154, затем на Ил-86. Ф-349

Володя Гурьев был самым лучшим гимнастом в Балашовском училище. На кон-цертах художественной самодеятельности он всегда выступал с гимнастическими упражнениями. Особенностью его характера была абсолютная нетерпимость к не-справедливости, нечестности, непорядочности и стремление немедленно вывести виновника на чистую воду, часто действуя при этом из-за своей обостренной чувст-вительности и максимализма прямолинейно и напролом. Это не могло долго про-должаться безнаказанно. Под благовидным предлогом он был направлен в госпи-таль, куда поступила команда списать его по здоровью с летной работы. В расцвете сил, в сорок один год, абсолютно здоровым, всегда летавшим с огромным удоволь-ствием, он был признан негодным к летной работе. Так нередко расправлялись с не-угодными кому-то летчиками, ломая их жизнь и судьбу, абсолютно не считаясь с тем, что они с большой пользой для страны еще могли летать, к чему стремились с малых лет, заниматься своим любимым делом. Да, они были неудобны, неординар-ны, болезненно чувствительны к несправедливости и нечестности, принципиальны, часто не выполняли беспрекословно некорректные требования руководства, раздра-жая его. И часто руководители этого не прощали.Ф-343

В 1960 году офицерам разрешили поступать заочно в гражданские ВУЗы. Я не-медленно написал рапорт, получил разрешение и стал готовиться к поступлению в МАИ на факультет самолетостроения. Факультет выбрал не случайно: хотелось глу-боко изучить конструкцию и аэродинамику самолета. Готовился основательно и все вступительные экзамены сдал на “отлично”. Одновременно пять молодых летчиков: Саша Алейник, Слава Зубарев, Володя Губарев, Игорь Бурученков и я, решили по-ступить на двухгодичные курсы английского языка при МосГорОНО. Курсы разме-щались в общеобразовательной школе на Арбате. Занятия проводились три раза в неделю по три часа. Программа была в объеме ВУЗа, только языковая. В группе бы-ло человек 20. Курсы были платные, помню, платили по семь рублей в месяц. Я по-лучал тогда 160 рублей. Занятия проходили очень интересно, тем более учиться мне всегда нравилось, скажу больше – была постоянная внутренняя потребность повы-шать свой уровень. Ездить три раза в неделю в Москву из Остафьево на занятия бы-ло не просто, дорога занимала в один конец в лучшем случае часа полтора. Иногда приходилось отпрашиваться на службе, чтобы успеть на занятия. По разным причи-нам окончил курсы из группы летчиков я один.

Курсы английского языка в моей жизни сыграли исключительную роль: я встре-тил на них Лену Константинову, мою будущую жену, с которой прожили 42 года. К тому времени она уже имела высшее образование и работала в проектном институ-те.

Первый год мы проучились в одной группе, но встречались только на занятиях. В начале второго года обучения я пригласил ее на концерт в Большой зал консерва-тории. С тех пор мы не расставались, а Большой зал стал нашим любимым концерт-ным залом. Ф-610.

Год снимали квартиру. Перед рождением сына Михаила в декабре 1963 года по-селились у родителей жены, где три года прожили в очень стесненных условиях. За-нял у своих родственников денег, купили кооперативную квартиру, казавшуюся очень просторной, так как мебели в первое время не было. Приехала моя мама и ос-талась у нас. С Леной они были очень дружны. Сын рос спокойным и веселым. Лю-бимым занятием его с пяти лет стало чтение книг, особенно по истории. Легенды и мифы Древней Греции знал досконально. Исключительную роль в воспитании сына сыграла его мама. Очень доброжелательная, никогда и никому не грубившая, даже в мыслях никому не желавшая зла (чего добиться труднее всего), искренне любив-шая своего сына, не жалевшая для него ни сил, ни времени, она пронесла эти чувст-ва через всю свою жизнь. Когда бы я ни возвращался из командировки или с работы, она всегда была рядом с ним.

В 1962 году в Остафьево прибыли представители 10-й Отдельной авиационной бригады особого назначения, базировавшейся на подмосковном аэродроме Чкалов-ская, для отбора правых летчиков. В бригаде были почти все типы пассажирских самолетов. Экипажи летали на них по заданиям Генерального штаба ВС и Главного штаба ВВС по всему Советскому Союзу. А главное, по всему миру в форме и с пас-портами пилотов ГВФ. Попасть в бригаду было не просто. К сожалению, представи-тели рассматривали только кандидатов, полетавших на самолете Ил-14. У меня в то время такого налета не было, так как в Остафьево Ил-14 были единицы. Уехали Алейник Александр, Зубарев Володя, Белевцев Александр. В том же году последо-вало очередное сокращение штатов, наш полк сократили до отдельной укрупненной эскадрильи.

В 1965 году переучился на самолет Ан-12. Летал с огромным удовольствием, было много интересных командировок, как по Союзу, так и на самолете-лаборатории за рубеж. Ф-395

Однажды полетели в Венгрию на полтора месяца. За питание, денежное содер-жание и суточные нам заплатили венгерскими форинтами. Они пошли в основном на покупку обуви и одежды. Их хватило всей семье на два года. Свободного време-ни у летного состава было много. Изучил весь Будапешт, все художественные му-зеи, а и отоварился с товарищами по полной программе. Пытался подучить венгер-ский язык, но он оказался очень сложным. На обратном пути для прохождения та-моженного досмотра сели в Вильнюсе. Досмотр продолжался более двух часов. Пе-ревернули весь самолет, вскрыли все люки. Искали посылку, которую взялся пере-дать начальник лаборатории каким-то знакомым из местных жителей и не предъя-вил ее к досмотру. Система оповещения работала очень четко и таможенники знали, что искали. После вскрытия в посылке оказались вещи для новорожденного. Соста-вили акт, изъяли посылку, начальника лаборатории сняли с должности. Со мной та-моженник занимался до тех пор, пока я не назвал ему каждую завернутую в упаков-ку вещь, прежде чем развернуть ее и убедиться, что я не ошибся, что она принадле-жит мне.

В Венгрии на аэродроме Папа встретился с Виктором Усенко, который прилетел для облета и выявления неисправности одного из наших истребителей, стоявших на вооружении ВВС ВНР.

Запомнились две командировки в Анадырь на Ан-12. В одной, с инспектором Дальней авиации Гугучкиным В.Я. и штурманом Дышевым В.К., облетывали систе-му посадки. Как часто бывает на Севере, погода резко ухудшилась, и аэродром практически закрылся. Тем не менее, решили садиться. Штурман был очень опыт-ным и толковым, имевшим огромную практику полетов в северных широтах. Его задача заключалась в выводе самолета в торец полосы, постоянно докладывая ме-стонахождение и высоту полета, что он блестяще выполнил. Видимость у земли оказалась метров 30-50. Увидев торец полосы, я немедленно доложил руководите-лю полетов, что полосу вижу и прошу посадку. Ответа не последовало. Уже на вы-держивании еще раз запросил посадку – ответа опять нет, в эфире тишина. После благополучной посадки доложил, что посадку произвели. Немедленно получили указания по освобождению полосы. Почему же руководитель не отвечал на запрос о разрешении посадки? Перестраховывался. Он нас не видел, куда мы собираемся садиться, на полосу или на стоянку, а также не просматривал взлетную полосу, на которую в такую погоду могла выехать любая техника.

В другой раз прилетели в Анадырь в августе, когда кета идет на нерест косяками вдоль берега Анадырского залива и ищет устье реки. Многие занимались браконь-ерством, присоединились и мы. Как только стемнело, поехали на берег залива, имея с собой волейбольную сетку и пару шестов. Заводили сетку в воду, и через две-три минуты в ней оказывалось несколько больших рыбин. Икру немедленно вынимали, а рыбу солили и складывали в бочку. Вскоре бочка была полной. Икру по совету ме-стных рыбаков засолили методом “пятиминутка”, т.е. держали в соляном растворе пять минут. Получилась трехлитровая банка. На ужин была приготовлена велико-лепная тройная уха, очень вкусная. На обратном пути задержались в Украинке, стояла сильная жара, и икра в банке начала вздуваться. Ее пришлось выбросить, а рыбу привезли домой, раздали всем встречающим на стоянке, по рыбине взяли и се-бе.

В 1967 году при очередных организационных мероприятиях меня направили в Тарту помощником командира корабля самолета Ту-16. Я заканчивал МАИ, десять лет уже летал вторым летчиком. Это очень много. При собеседовании начальник от-дела кадров ДА полковник Павлов вначале обещал радужные перспективы, но по-том согласился, что для этого нет уже никаких оснований. Но назначение состоя-лось.

После защиты мною диплома полковник Бочкарев Д.И., командир нашей от-дельной эскадрильи, предложил мне вернуться в Остафьево. В Москве были семья и квартира. Я согласился и пролетал на самолете Ан-12 еще три года. А затем по за-просу ГШ ВВС Бочкарев Д.И. предложил мне должность в 12-м Главном Управле-нии Министерства Обороны. Требовался летчик с высшим образованием и кварти-рой в Москве. Здесь я прослужил 17 лет до выхода на пенсию.

Служба в Центральном аппарате дала очень много для расширения кругозора, практики общения с руководством различного ранга, уверенности в своих действиях при решении различных проблем.

Помню первое впечатление, когда после аэродромной шири оказался в малень-кой комнате, в которой находилось шесть человек. Невесело подумалось: “И здесь мне предстоит сидеть и работать?” После года работы почувствовал, что начинаю дряхлеть. Начал по утрам до работы бегать и делать зарядку с последующим кон-трастным душем. Вставал в шесть утра. Форму и здоровье удалось удержать. Со-храняю этот режим до сих пор. Лет семь назад перешел на быструю ходьбу, но уси-лил зарядку. Русская баня стала потребностью, обожаю до сегодняшнего дня.

В управлении занимался организацией авиационных перевозок спецгрузов по планам Генерального штаба самолетами ВТА ВВС, проведением тренировок вой-сковых частей 12 ГУМО и экипажей ВТА ВВС по погрузке спецгрузов в самолеты. Часто взаимодействовал с ЦКП ГШ ВВС и Штабом ВТА ВВС по вопросам органи-зации и выполнения авиационных перевозок.

С началом восьмидесятых в стране нарастали ощущения застоя и абсолютной безнадежности на изменения в обозримом будущем. В Москве это проявлялось осо-бенно сильно. Помню участие в череде похоронных процессий генеральных секре-тарей, этих беспомощных старцев, возглавлявших себе подобных в составе Полит-бюро. Нас привозили на площадь им. А.С.Пушкина и оттуда проходили до Колон-ного зала Дома Союзов.

В 1977 году после окончания семи классов обычной школы сын по конкурсу по-ступил во 2-ю физико-математическую школу. К этому времени туда поступать по-лучили возможность и русские. Атмосфера в школе была творческая. Собрались ре-бята, желавшие учиться. Педагоги были очень талантливы и влюблены в свою про-фессию. Помню, с каким восхищением любовался на родительских собраниях пре-подавательницей физики, знавшей особенности, уровень подготовки и возможности каждого ученика. Она излучала такую энергию и заинтересованность в своей рабо-те, что равнодушным оставаться было невозможно. После окончания этой школы можно было поступать в любой ВУЗ без дополнительной подготовки. Михаил и по-ступил в МГУ на физический факультет по специальности физик-теоретик. В со-вершенстве овладел математическим аппаратом. После окончания МГУ два года работал с руководителем над проблемами теоретической биофизики. В 36 лет руководитель, доктор физико-математических наук, скоропостижно скончался от разрыва аорты. Замены не нашлось. Сын два года готовил абитуриентов по физике и математике к поступлению в ВУЗы. Это помогло в 1989 году выдержать конкурс 40 человек на место при поступлении в Российско-Американский университет при МГУ. Занятия вечером, после работы, проводила американская семейная пара профессоров по своим учебникам на английском языке. Изучали экономику (не социалистическую), финансы и маркетинг. Как отличника, после окончания наградили поездкой в США. Когда группа уже выехала на автобусе в Финляндию, чтобы сесть в самолет до Нью-Йорка, 19 августа 1991 года случилось ГКЧП. Госдепартамент США немедленно запретил въезд, и группу вернули в Москву. Не унывая, Михаил начал раскручивать собственный бизнес, чем успешно и занимается в настоящее время. Ф-500.

В 1988 году я в 50 лет уволился из армии, и начался совершенно новый период в моей жизни. В полном разгаре была перестройка. Очень популярны были различные совместные предприятия (СП), поскольку они освобождались от налогов на два го-да. Но и при этом многие искали пути ухода от налогов. Поэтому через два года предприятие перерегистрировали и вновь работали без налогов.

В совместном советско-болгарском предприятии “Информатика” при НПО “Молния” был отдел авиационных перевозок. При помощи Министерства авиаци-онной промышленности (МАП) удалось на Ташкентском авиационном заводе ку-пить новый самолет Ил-76ТД и зарегистрировать его на СП, что противоречило всем существовавшим в то время законам. Это был первый самолет в СССР, при-надлежавший не государственной компании. Затем купили 4 самолета Ан-32 и один Як-40. Планировали закупить еще несколько самолетов Ил-76 и Ан-124, но заводы уже не желали продавать их СП. Все самолеты разместили в Жуковском. Экипажи летали МАПовские, т.е. абсолютно недисциплинированные и неуправляемые: при нежелании лететь находили массу причин сорвать вылет, что происходило неоднократно.

Выполняли коммерческие перевозки внутри Союза. За рубеж, кроме Болгарии, летать не разрешали, так как Аэрофлоту отслеживать оплату одного чужого само-лета, летающего по его заявкам, было сложно. Пришлось самолет Ил-76 зарегистри-ровать в Болгарии и выполнять международные перевозки под ее флагом.

Интересен следующий факт, подтверждающий неопытность начинающих рос-сийских бизнесменов. “Информатика” раздула штаты по советскому образцу, от-крыла массу филиалов по всему Советскому Союзу, абсолютно не эффективных. В Болгарии сидело столько же местных директоров, сколько русских в Москве, полу-чавших зарплату из Москвы и ничего не делавших. Естественно, так долго продол-жаться не могло и постепенно вся деятельность, основой которой была поставка компьютеров, заглохла.

В Союз устремились наиболее предприимчивые западные авантюристы и мо-шенники. У нас же не было никакой практики международной коммерческой дея-тельности. Многие наши предприниматели были в этом плане наивны и доверчивы. Узнав о наличии свободного самолета Ил-76, один выходец из Израиля предложил создать СП “Metro Cargo” для совместного использования нашего самолета. На-чальник авиационного отдела по наивности и некомпетентности согласился в одно-стороннем порядке внести в уставный капитал СП три миллиона долларов, что было рискованно и абсолютно нереально. Внесли значительно меньшую сумму. В резуль-тате самолет начал летать по заявкам нового СП без какой-либо оплаты за налет ча-сов и финансового контроля, а “Информатику” стали шантажировать и требовать внесения уставного капитала.

Наладив коммерческие грузовые перевозки по демпинговым ценам, так как пла-тить владельцу самолета за его использование выходец из Израиля не собирался, он арендовал в различных управлениях гражданской авиации еще восемь самолетов Ил-76, за использование которых расплачивался видео-, телеаппаратурой и автома-шинами в качестве сувениров различным руководителям и экипажам самолетов. В 1991 году произошла “Буря в пустыне” (освобождение Кувейта после захвата его Ираком). Имевшийся в “Metro Cargo” парк самолетов Ил-76 очень подошел для пе-реброски ракетных установок из Бразилии через Атлантику в Эр-Рияд (Саудовская Аравия). Когда война победоносно закончилась, самолет нам вернули, а остальные самолеты вскоре выходцем из Израиля были брошены в различных аэропортах мира без какого-либо обеспечения. В результате экипажи на долгое время застряли в за-рубежных аэропортах. МГА с большим трудом и немалыми затратами удалось вер-нуть их в Союз. Позже этот проходимец и жулик через подставных лиц арендовал “Русланы” в различных авиакомпаниях и бросал их после доставки грузов без опла-ты в аэропортах назначения. Так начинался авиационный бизнес в период развала Советского Союза.

В этих условиях английский язык, который я изучал на курсах 25 лет назад, сыграл для меня значительную роль. Все контракты, переговоры, переписка с за-падными компаниями осуществлялись на английском. Я быстро восстановил знание языка и получил хорошую практику общения.

А наш Ил-76 МАПовский экипаж разбил в горах Ирана. Когда курдские бежен-цы из Ирака хлынули в Иран в мае 1991 года, ООН организовал им гуманитарную помощь. Экипаж вылетел из Вены в Бахтаран (горный аэродром в Иране) с расчетом прибыть рано утром, когда в горах обычно плотный туман. Командир корабля Мар-ков, летавший ранее в Домодедово на Ил-62, перед вылетом не удосужился не толь-ко ознакомиться со схемой захода на посадку на горном аэродроме, куда летел пер-вый раз, но даже не убедился, есть ли он в международном сборнике схем “Джепп-сен”. По плану экипаж должен был произвести посадку в Анкаре для дозаправки то-пливом. Деньги на эти цели выдавались наличными, как во всех мелких авиакомпа-ниях. В целях экономии экипаж решил в Анкаре не садиться и пришел в Бахтаран с минимальным остатком топлива.

Здесь выяснилось, что схемы захода на посадку в сборнике нет, а на возврат нет топлива. C высоты эшелона взлетно-посадочная полоса просматривалась хорошо. Особенностью схемы данного аэродрома было то, что дальний привод находился на расстоянии 12 км и был расположен не в створе взлетно-посадочной полосы. После прохода ближнего привода необходимо было доворачивать вправо, чтобы выйти на полосу, что можно было сделать только визуально. Поэтому аэродрому был уста-новлен минимум - 12 км видимости. После первого неудачного захода практически при нулевой видимости сделали еще две попытки по укороченной схеме, но на по-лосу не попали и на красных лампочках остатка топлива пошли искать место выну-жденной посадки. Радист крикнул штурману бежать в фюзеляж. Штурман сел на от-кидное сидение у входной двери и привязался ремнем. Бортмеханик в хвостовой части лег на пол и раскинутыми руками зафиксировал свое тело. Бортоператоры были молодые, не опытные и абсолютно не подготовлены к действиям в аварийных ситуациях. Один остался на рабочем месте, т.е. сидел у перегородки грузового отсе-ка от кабины сопровождения, а второй у борта в середине самолета. Самолет был загружен палатками для беженцев. В экипаже началась паника, высказывания, что вот восходит Солнце, а нам всем сейчас будет темно. Никакого управления экипа-жем не было. В разрывах облачности увидели долину и стали разворачиваться, но в это время произошло первое касание о гору. Радист принял его за посадку и немед-ленно выключил все генераторы. Самолет взмыл и при повторном столкновении упал на левый борт. Груз сорвался, пошел вперед и задавил обоих операторов. Са-молет раскололся, начали взрываться кислородные баллоны, возник пожар. Штур-ман с механиком абсолютно невредимыми выбрались в пролом. Правый летчик вы-лез через форточку. Радиста убило упавшей аппаратурой. Бортинженер был доволь-но грузным и оказался зажатым на своем рабочем месте, его не смогли вытащить из загоревшегося самолета. Командиру корабля зажало ноги, раздробило лицо, повре-дило грудную клетку. Его смогли вытащить через форточку и оттащить в сторону. Самолет полностью сгорел. Четыре человека погибли. Это - цена преступной безот-ветственности, в первую очередь командира корабля.

Вскоре самолеты Ан-32 передали на эксплуатацию в другие компании. Я пере-шел работать в другую фирму, от которой в ноябре 1991 года был направлен в Хар-тум, столицу Судана, оперировать самолетами Ил-76, Ан-12 и Ан-26, доставлявши-ми гуманитарную помощь (зерно) по линии ООН в районы, куда ее нельзя было доставить автомобильным или водным транспортом. В Судане несколько лет уже шла война между христианами, жившими в южной части страны, и мусульманами. А где война, там и бедствия, в любой стране.

В Хартуме располагался штаб ООН с представителями из многих стран мира: США, Англии, Франции, Италии, Кении, Греции и др. Общение было на англий-ском языке. Для меня в течение четырех месяцев это было прекрасной практикой, я значительно улучшил свой английский язык. ООН с удовольствием стала использо-вать самолеты бывшего Советского Союза. Они обходились гораздо дешевле амери-канских или западноевропейских, так как внутренний рынок в России еще не был развит. Работы в Союзе для экипажей практически не было. В условиях Африки са-молеты эксплуатировались, кроме Ил-76, в основном с грунтовых аэродромов, не имевших концевых и боковых полос безопасности. Износ и аварийность были очень высокими. Ф-497

Например, в день моего прибытия в Хартум произошла авария самолета Ан-12 Якутского управления ГА. Экипаж прилетел рано утром на грунтовый аэродром Джанейна. Диспетчер еще спал и на вызовы не отвечал. Прошли на малой высоте, разбудили его, запросили посадку и, чтобы не терять время, решили сесть с обрат-ным курсом, чего раньше никогда не делали. Подходили по методике посадки на полосу ограниченных размеров, т.е. садились в самом начале полосы. Не заметили бруствер, образованный грейдером при расчистке полосы в ее торце. Правой тележ-кой зацепили его, подломили стойку, но на выдерживании этого не поняли. При пробеге шасси сложилось, правой консолью стали чертить по земле, развернулись вправо, в канаве снесли переднюю стойку и остановились перед емкостью с топли-вом. Никто из экипажа не пострадал, но в полевых условиях самолет восстановле-нию не подлежал.

Самолеты мы арендовали в различных управлениях ГА с экипажами, как прави-ло, не имевшими в то время допусков к международным полетам. Инструкторами сажали командиров кораблей и штурманов ГОСНИИ ГА со статусом летчиков-испытателей и имевшими право летать на различных типах самолетов. Многие из них имели практику международных полетов. Экипажи управлений получали налет на международных трассах для последующего допуска к самостоятельным полетам.

В труднодоступные места, где не было аэродромов, зерно сбрасывали на дере-вянных палетах самолетами Ил-76. Для этого делали тройную упаковку в бумажные мешки. Разрывались один или два мешка, но три – никогда. Самолет заходил на вы-соте 50м на площадку для сброса груза с открытым грузолюком, делал горку, и па-леты под собственным весом выходили из фюзеляжа. Экипаж должен был рассчи-тать начало сброса, чтобы все мешки попали на площадку. Вне площадки они не-медленно растаскивались местными жителями, становясь их добычей. При первом заходе несколько мешков упали в воду реки на границе площадки, где на лодке де-журил американец, сотрудник ООН, который позже рассказывал, как отбивался от крокодилов, атаковавших мешки.

Для стимулирования экипажа летать с максимальной загрузкой сотрудниками ООН осуществлялась дополнительная оплата: при загрузке 50 тонн для Ил-76 - 100 долларов за час полета, 45 тонн – 80 долларов, 40 тонн – 60 долларов. Помню взлет Ил-76 с экипажем ГОСНИИ ГА в Хартуме с нагрузкой 50 тонн. После отрыва от земли с огромным трудом экипажу удалось перейти в набор высоты и набрать эше-лон. После этого летать из Хартума с нагрузкой 50 тонн отказались. Для Ан-12 были свои стимулирующие расценки, для Ан-26 – свои.

Судан – мусульманская страна с ограничениями в светской жизни. Для прожи-вания экипажей снимали этаж виллы или дома, нанимали обслуживающий персо-нал, своего повара. Размещение, питание и транспорт обеспечивало и оплачивало ООН. Экипажи кормили очень хорошо. Разнообразные свежие фрукты стояли на столах круглосуточно, емкости были наполнены соками. А в головах у членов эки-пажей постоянно шли вычисления по количеству заработанных долларов, больше их ничего не интересовало. С выплатой зарплаты экипажам возникали проблемы.

В то время, прибывая в Судан, необходимо было декларировать любую ввози-мую валюту, а при вылете из страны отчитаться об ее использовании документаль-но. ООН оплачивала банковскими чеками, которые в Каире экипажи меняли на доллары. Но при работе в частных компаниях иногда зарплата выплачивалась на-личными в Хартуме, вывезти которые при убытии рейсовыми самолетами было очень сложно. Таможенники заводили в маленькую кабинку, обступали со всех сто-рон и заставляли раздеваться до трусов. Были случаи, когда находили у летчиков несколько тысяч, спрятанных в плавках. Это становилось добычей таможни. Ника-кие уговоры и аргументы не действовали.

Так же обошлись с сотрудником ООН из Кении, с которой у Судана были слож-ные отношения. Никакой валюты у него не обнаружили, но процедура досмотра с пристрастием привела его в бешенство. Улетая, он зарекся когда-либо еще появить-ся в Судане.

Раз в месяц местный предприниматель приглашал к себе домой своих друзей и некоторых сотрудников ООН, среди которых оказывался и я, представителей по-сольства. Так как в ночное время действовал комендантский час, столы накрыва-лись на всю ночь, за стойкой предлагали любые напитки, которых в городе в прода-же никогда не было. Атмосфера была очень доброжелательной, суданцы наслажда-лись общением между собой в такой непринужденной обстановке. Они с тоской вспоминали времена, когда хозяевами в стране были англичане: был порядок, функ-ционировали железные дороги, которые теперь были заброшены, была нормальная светская жизнь.

Среди сотрудников ООН было много интересных людей, и я для них представ-лял, как русский, определенный интерес. Поразила меня одна канадская семейная пара лет пятидесяти тем, что, продав все свое имущество и дом в Канаде, они при-обрели небольшую океанскую яхту и отправились в кругосветное путешествие сро-ком на 10 лет. К тому времени они пересекли Атлантический океан, прошли Среди-земное море, через Суэцкий канал и Красное море вышли в Индийский океан, про-шли вдоль восточного побережья Африки до порта Кении Момбаса, оставили там свою яхту и устроились поработать в системе ООН. Вначале работали в Найроби, а потом в Хартуме. Он был специалистом по компьютерам. Она писала по договору с географическим журналом репортажи о своем путешествии и преподавала по осо-бой методике детям сотрудников дипломатических миссий английский язык, не зная языка ученика. В России они должны были зайти в порт Находка. К сожалению, по-сле моего отъезда из Судана связь с ними прекратилась. Многие ли из нас могут ре-шиться на такое путешествие?

В Хартуме даже в зимние месяцы (я был с ноября 1991 г. по февраль 1992г.) стояла жара. Ни одного облачка, раскаленное солнце ежедневно нещадно палило. Двойные окна в отеле были постоянно закрыты толстыми шторами. После неболь-шой прогулки пешком становился взмокшим. Отель, офис, машина только с конди-ционерами. Даже небольшой ветер нес песок. При более сильном в воздухе желтое марево. Но влажность воздуха очень низкая и жара переносилась легко.

В феврале месяце решили летать на Ил-76 из Энтебе (Уганда) в Джубу – аэро-дром на юге Судана, который был окружен повстанцами. Меня направили в Энтебе для оперирования самолетом. Прямого рейса из Хартума в Энтебе не было, и я по-летел через Найроби, столицу Кении. После пустынного северного Судана Кения показалась раем: очень зеленая страна, великолепная саванна, пейзажи изумитель-ной красоты, столица почти европейского типа с прекрасными отелями и офисными зданиями. В аэропорту Найроби я впервые почувствовал разницу в отношении по-граничников к американцам и русским. Летевшего со мной американца, закончив-шего по контракту работу в ООН и решившего месяц отдохнуть в Кении, безо вся-ких проблем пустили без визы в страну на любой срок. Меня же долго допрашивали о цели прибытия, и срок пребывания проставили в часах, до момента вылета на сле-дующий день.

В самолете из Найроби в Энтебе рядом оказался туроператор из Австралии, ко-торый вез группу туристов. Узнав, что я русский, попросил посмотреть мой паспорт, передав затем его впереди сидящей американской молодой паре со словами: “Рядом со мной сидит русский, вот его паспорт”. Интерес к русским в то время был очень велик, так как в Найроби голландец попросил разрешения снять меня на кинокаме-ру, сказав, что никогда не видел русских. Я в то время для них представлял экзоти-ку. Американка тут же развернулась ко мне, встав коленями на сиденье, и начала за-давать различные вопросы. Меня поразила ее манера поведения и та легкость, с ка-кой она начала со мной беседу. Все было очень непривычно и необычно. Выясни-лось, что в Уганде мы останавливаемся в одном отеле недалеко от аэродрома. Дого-ворились встретиться за ужином в ресторане. Отель оказался международного клас-са, расположен недалеко от озера Виктория, с прекрасным обслуживанием. В вы-ходные дни сотрудники различных посольств приезжали сюда из Кампалы, столицы Уганды, провести время.

Экипаж Ил-76 в двойном составе из Иркутска был уже на месте. Планировали выполнять по два рейса в день. Но в первый же вылет, когда на борту был предста-витель ООН, самолет в воздухе в районе Джубы был обстрелян повстанцами и без посадки вернулся в Энтебе. От двух рейсов в день пришлось отказаться. Решили выполнять один рейс, взлетая ночью, чтобы садиться на рассвете, когда повстанцы спят, быстро выгружать груз и лететь обратно, забирая с собой беженцев из Уганды, возвращавшихся на родину. Нужно сказать, что и в Энтебе рано утром весь персо-нал спал. Их постоянно приходилось будить, чтобы организовать вылет. В таком режиме проработали месяц без происшествий.

После выполнения одного рейса оставалось много свободного времени. В моем распоряжении был джип с водителем. Мы его использовали для поездок в Кампалу, на Экватор, на экскурсии. Однажды с американской парой поехали в рыбацкую де-ревню, наняли моторную лодку, уплыли на один из островов озера Виктория и пре-красно провели там время. Местные жители в Африке к людям с белой кожей отно-сятся с величайшим уважением и некоторой завистью. В деревне мы постоянно бы-ли окружены толпой, а дети норовили дотронуться до обнаженных белых рук.

С американцами обменялись адресами. В 1997г. пригласили их к себе в Москву. Неделю в июне провели в столице, неделю в Петербурге. От визита они были в вос-торге. Петербург назвали второй Венецией, а красивее Эрмитажа музея во всем ми-ре не встречали. На следующий год мы с женой полетели на две недели в гости в Нью-Йорк. Воспользовались служебными билетами компании “Вritish Airways”, то есть бесплатно и бизнес классом. Поэтому в Лондоне была пересадка на “Боинг-747”. Семичасовой полет при великолепном обслуживании в просторном бизнес классе пролетел как один час.

В Нью-Йорке посетили все лучшие художественные музеи, что нас больше всего интересовало, а знаменитый “Метрополитен музей” три раза. Американцы подска-зали нам, что при стоимости входного билета около 10 долларов можно заплатить за вход любую сумму. Действительно, я платил по одному доллару за целый день, так как можно было выходить из музея и возвращаться неограниченное число раз, имея на лацкане металлический кружок определенного цвета на данный день. Это было необычно, хотя в Лондоне вход во все государственные музеи бесплатный постоян-но и можешь заходить в музей неограниченное число раз.

При посещении смотровой площадки одного из зданий существовавшего тогда Всемирного торгового центра меня поразил скоростной лифт, поднимавший посети-телей со скоростью десять метров в секунду - на 110-й этаж буквально за 13-15 се-кунд. А вид сверху на Манхеттен и Гудзонов залив был великолепен. В самом Нью-Йорке в вечерние часы было чувство постоянного напряжения, так как безопасность на улицах не гарантировалась. Помню радость и расслабление, когда на обратном пути прилетели в Лондон, где я неоднократно бывал в командировках и хорошо его знал.

А в Энтебе я пробыл с экипажами еще месяц и через Хартум одним из наших бортов вернулся в Москву. Командировка оказалась очень полезной для профессио-нального роста и интересной.

Советский Союз распался, Госснаб упразднили. Тысячи вьетнамцев, работавших на разных фабриках и заводах, завезенные в качестве рабочей силы, стали не нуж-ны. Из Домодедово организовали раз в неделю чартерные рейсы Ил-62 в Ханой с посадкой в Карачи. Слетал на неделю с женой в Ханой, улетев одним рейсом и вер-нувшись другим. Вьетнамцы оказались очень трудолюбивыми, доброжелательными людьми. Основное средство передвижения у них велосипед. При возникающих на перекрестках пробках все стараются разъехаться с улыбкой, никто не кричит и не ругается. Служащие отеля говорили нам, что бананы нужно покупать только до обе-да, пока они свежие.

Летали партизанскими методами в духе того времени по государственной трассе до тех пор, пока представитель Аэрофлота в Ханое не заметил уменьшение пасса-жиропотока в Москву, так как “Вьтнамские авиалинии” стали продавать билеты на наш Ил-62.

Тогда, не имея в распоряжении ни одного самолета Ил-76, заключили контракт с ООН на доставку 15-ю рейсами имущества и техники из Лара (авиабаза под Мюн- хеном) в Камбоджу для контингента миротворцев ООН. Промежуточным аэродро-мом для дозаправки самолета выбрали Ашхабад. Летали через Уто-Пау, аэродром южнее Бангкока в Тайланде, так как топлива в Камбодже не было. А это рядом с из-вестным курортом Патайя, где мы и отдыхали после продолжительных перелетов. Я летал раза три сопровождающим. Самолеты брали в ГОСНИИ, Шереметьево и Ека-теринбурге. Однажды, пролетая Индию, экипаж получил предупреждение оформить для возврата новое разрешение на пролет территории. Пришлось в ожидании разре-шения за счет ООН неделю провести в Патайе. Тайланд очень понравился. Всю про-грамму успешно выполнили.

Неоднократно летал в Луанду, столицу Анголы, куда сдали в аренду вертолеты “Ми-8МТВ”. Экипажи проживали на специально арендованном под гостиницу оке-анском лайнере. Обстановка в стране была напряженная, часто происходили воору-женные стычки. На лайнере была постоянная охрана и обеспечивалось электро-снабжение, в городе с этим были проблемы. Шла не прекращающаяся борьба за власть до тех пор, пока через несколько лет не убили в саванне главаря оппозицион-ных сил. Кроме наших экипажей, в стране летало много других на Ан-12 и Ан-32, которые часто попадали под обстрел и нередко погибали. Так, в течение трех меся-цев разбились два самолета Ан-12, принадлежавших ГОСНИИ ГА со своими экипа-жами, после чего летный отряд был расформирован. Одному экипажу пришлось в сумерках садиться на совершенно не оборудованный для ночных полетов аэродром. При заходе на посадку он врезался в баобаб – вместе с пассажирами все погибли. Частные арендаторы постоянно заставляли летать с перегрузками, как и в данном случае, на пределе возможного, что нередко заканчивалось катастрофами. Даже со-трудники ООН дополнительной оплатой подталкивали экипажи рисковать и летать с предельным весом. А если Ил-76 в жару взлетает с нагрузкой 50 тонн, при отказе одного двигателя (например, при попадании в него птицы) он немедленно рухнет прямо перед собой без каких-либо шансов на благополучный исход. При вылете из Кувейта в Камбоджу на Ил-76 с максимальным полетным весом опытнейший эки-паж ЦУ МВС из Шереметьево взлетал ровно в полночь, когда температура воздуха относительно минимальная, и долго шел на бреющем полете, набирая высоту бук-вально по метру, прежде чем перешел в нормальный набор высоты. Сколько рос-сийских самолетов и экипажей осталось навсегда в Африке!

Несмотря на прививки, подцепить гепатит, заболеть лихорадкой или другой эк-зотической болезнью можно было очень легко, так как Африка - не Европа, до ци-вилизации далеко. В океане купались постоянно (в Луанде, столице Анголы; Дар-эс-Саламе, столице Танзании). Однажды экипаж пришел на дикий пляж, где была мас-са комаров. Один рискнул в такой ситуации искупаться и заболел лихорадкой с тя-желейшими последствиями. Никакие лекарства не помогали, он стал плохо сообра-жать. Отправили в Россию, где его долго лечили и списали с летной работы. Гепати-том заболели несколько членов экипажей. Я был очень осторожен и внимателен в этом плане, и Бог миловал – никогда ничем не болел.

На корабле на меня обратил внимание англичанин, работавший там по контрак-ту. По его словам тем, что я не пил. Вечерами встречались за стойкой бара с легки-ми напитками. Он приглашал меня в гости в Англию. И дважды на Рождество мы летали с женой в Лондон. Рождество праздновали в его семье, а встречать Новый год выезжали на машине в отель на берегу Ла-Манша и в Уэльсе. Все было очень необычно для нас и интересно. Совершенно незнакомые друг другу люди общались между собой очень непринужденно, были доброжелательны и с радостью включа-лись в беседу. Никакого высокомерия: приехали отдохнуть и с удовольствием весе-лились. Из всех стран, где мне удалось побывать (почти во всех европейских стра-нах), Англия и ее столица произвели наибольшее впечатление и понравились боль-ше других.

В 1993 году оформил на 12 дней командировку в Париж для знакомства с горо-дом и музеями. Своей особенной атмосферой свободы и неповторимой красоты, бо-гатейшей истории город захватывал и создавал ощущение приподнятого настрое-ния, прикосновения к прекрасному, осуществления давней мечты. Неоднократное посещение музеев Лувр и Д’Орсе доставляло массу впечатлений. Все описать не-возможно. Время с утра до вечера было посвящено только осмотру города, много-численных музеев, соборов, выставок. Удивило нежелание французов общаться на английском языке. Так они противодействуют засилию американской культуры. Пришлось взяться за изучение французского. После года занятий начал говорить, но отсутсвие постоянной разговорной практики помешало закрепить приобретенные знания.

С 1995 года стали с женой выезжать в турпоездки. Первой была Италия: класси-ческий маршрут Рим - Флоренция - Венеция. В октябре месяце при солнечной пого-де, когда уже спала жара, поездка осталась в памяти на всю жизнь. Потряс Мике-ланд- жело своей неповторимой мощью, размахом и красотой. Роспись Сикстинской капеллы можно только молча с благоговением и восхищением рассматривать, так и не поверив, что это создание рук одного человека. А впечатление от осмотра его скульптурной группы в усыпальнице Медичей “Утро. Вечер. День. Ночь” во Фло-ренции трудно передать простыми словами: ясно, что стоишь перед творениями ге-ния. Но достигнуть такой выразительности состояния человеческой души, так пере-дать это в мраморе, создать ощущение реальности и вечности – непостижимо.

В 1996 году на счете фирмы накопились значительные средства, отчисляемые на социальные нужды. Нам предложили израсходовать их до конца года, иначе будут списаны в доход государства. Дали команду всем желающим приобрести путевки в санатории или турпоездки. Я поехал в сентябре с женой в Испанию. Начали с Мад-рида, великолепного музея Прадо, где великие испанские художники Гойя, Веласкес и Эль-Греко представлены своими лучшими картинами. Затем посетили Толедо, древнюю столицу Испании. Восхитила, на мой взгляд, лучшая картина Эль Греко, написанная на стене церкви Св.Тома “Погребение графа Оргаза”. Проехали по Ан-далузии: Кордоба, Севилья, Гранада. Везде ночевали, посещали дворцы, осматрива-ли города, познакомившись с оригинальной Мавританской культурой. Разнообраз-ный орнамент на стенах внутренних покоев, зелень, журчание воды в тишине двор-цов создавали обстановку абсолютного спокойствия и ощущение умиротворенно-сти, отрешенности от окружающего мира. На это ушла неделя. А девять дней прове-ли на берегу Средиземного моря в Торремолиносе.

На следующий год по этой же схеме посетили Швейцарию, проехав по маршру-ту: Женева – Лугано - Сант-Мориц – Цюрих за две недели. Красотами, чистотой, роскошью этой страны можно любоваться и восхищаться постоянно. После этого оплачивать поездки за рубеж за счет отчислений на социальные нужды запрети-ли.

За великое счастье считаю выпавшую мне возможность посетить все крупней-шие музеи мира и многие не один раз, увидеть то, чем раньше любовался только в репродукциях. Но стоять перед оригиналом, вникать в его сущность, постигать кра-соту и неповторимость изображенного великим художником и долго находиться под впечатлением увиденного, иногда несколько месяцев, прекрасно.

Посещению многих стран способствовали частые командировки. Так, возвраща-ясь из Хартума в 1993 году, полетел через Каир, где застрял на месяц, дожидаясь перевода из Лондона зарплаты для экипажей. Крупную сумму под разными предло-гами не спешил переводить Лондон, а затем выдавать Каир. Деньги прокручивались постоянно. Делать было абсолютно нечего. За это время трое суток провел в Каир-ском музее. Сокровища из гробницы Тутанхамона поражают своим великолепием, тонкостью и разнообразием рисунка. Трудно поверить, что все это было сделано три с половиной тысячи лет назад. Излазал вдоль и поперек все пирамиды внутри и сна-ружи, эти древнейшие творения человеческих рук. Впечатление потрясающее, когда смотришь на них и сознаешь, что еще Геродот, отец истории, любовался и восхи-щался ими. Тысячи лет прошли, а они стоят, охраняемые могучим сфинксом.

В другой раз с экипажем грузового самолета DC-10, арендованного в США, про-вел месяц в Голландии. Прекрасные музеи Амстердама, Гааги, Антверпена, Брюссе-ля, Гента и Брюгге с великими творениями Рембрандта, Рубенса, Мемлинга, Вер-меера были изучены весьма основательно. Сами города, абсолютно не пострадавшие во время войны и сохранившие свою средневековую красоту и неповторимость, то-же не остались без внимания.

Так проходила моя жизнь после увольнения из армии. Совсем другая жизнь!

Но время неумолимо делает свое дело. В 2005 году судьба нанесла жестокий удар – я потерял свою жену, которой восхищался и любовался всю жизнь, которая подарила мне и воспитала такого сына. Необыкновенно женственная, абсолютно че-стная и искренняя, с некоторыми элементами наивности, она всегда старалась быть в хорошем настроении. С Леной мы преодолели все трудности первоначального этапа становления нашей семьи, касающиеся быта. Она была абсолютно надежным и преданным человеком, с которой всегда было интересно. У нас было много обще-го в понимании смысла жизни, отношения к самой жизни, ее ценностям, к литерату-ре, искусству, музыке. Нам всегда было о чем поговорить и что обсудить, чем вос-хищаться!

Лена породнила меня со своими интересными родственниками. Отец ее, Кон-стантинов Владимир Георгиевич, был настоящим интеллигентом, энциклопедически образованным, умным, добрейшим человеком. Он много лет проработал главным инженером Ухтинского комбината, где многим сосланным облегчил жизнь. Дважды вызывался на доклады к И.В.Сталину, к которому относился с большим уважением. За разработку нефтяных месторождений в Ухте получил звание Лауреата Сталин-ской премии. Знал и любил историю. Любовь эту передал своему внуку Михаилу, для которого нет интереснее увлечения, чем приобретение книг по истории всех времен и глубокое ее изучение.

Любимая тетя жены Куприянова (Константинова) Людмила Георгиевна была женщина удивительная. Я очень уважал ее и восхищался неиссякаемым оптимизмом и редким сочетанием человеческих качеств, таких как кристальная честность, глу-бокая порядочность, высокая культура, здравый взгляд на окружающую действительность, беспокойство о всех своих близких, разносторонние интересы. Ровесница прошлого века, окончившая еще Мариинский институт, оставшись в 38 лет вдовой с двумя детьми, она до конца жизни сохранила любовь к своему мужу, осталась верна ему, отвергнув всех претендентов и посвятив всю оставшуюся долгую жизнь воспитанию сначала сыновей, а затем и внуков. И воспитала достойных сыновей. Старший, Куприянов Георгий Алексеевич, прошел войну, окончил ВГИК, как главный оператор снял такие картины, как “Дядюшкин сон”, ‘Женитьба Бальзаминова”, “Джентльмены удачи” и др. Младший, Куприянов Сер-гей Алексеевич, пошел по стопам отца, став художником. Окончил художественный институт им. Сурикова. В технике акварели и пастели добился выдающихся резуль-татов, перенося на полотна всю свою безмерную любовь к России и русской природе. Любовь искреннюю, беспредельную: никогда не имел желания поехать отдыхать на юг или за границу – только средняя полоса России. Недавно удостоен звания Народного художника России. Людмила Георгиевна прожила долгую жизнь, покинув этот мир на 105-м году жизни, почти до конца оставаясь дееспособной. Это случилось через два месяца после ухода из жизни моей жены Лены: всю жизнь были привязаны, заботились, любили друг друга и вместе ушли. Мир вашему праху.

Сын и внук Юра, который в будущем году окончит гимназию, и которому Ми-хаил стремится дать хорошее фундаментальное образование и передать свои знания, сейчас составляют радость моей жизни.

Отложив на время написание нашей общесемейной родословной, с удовольстви-ем и активно включился в подготовку книги воспоминаний наших выпускников. Все их судьбы проходят передо мною. Для меня все это очень интересно и волнующе.

Наши судьбы сложились не просто. Много различных факторов влияло на про-движение по службе и ее конечный результат. Некоторым помогали природный ум и выдающиеся способности, врожденные дипломатические качества и умение рабо-тать с людьми, целеустремленность и здоровые амбиции. Все наши генералы, ко-мандовавшие авиационными дивизиями, стали командирами кораблей самолетов Ту-16 в 1962-м, первой половине 1963-х годов. После этого наших выпускников ста-ли поджимать и обходить, по воле командования ДА, выпускники уже высших учи- лищ. Это часто делалось совершенно необоснованно, как любая кампанейщина в те времена. Другие добивались относительного успеха медленно, честно выполняя свой долг в любых условиях, куда бы ни заносила их судьба. Каждый прошел свой жизненный путь. Большинство наших выпускников сделали это с большим досто-инством, пронеся любовь к авиации и летному делу через всю свою жизнь, не счи-таясь ни с какими трудностями.

Хочу отдать должное инициативе, работоспособности, вниманию, постоянной и могучей поддержке при работе над данной книгой Петру Степановичу Дейнекину. Без него не состоялась бы ни книга о спецшколах и ее выпускниках “Крылья нашей юности”, ни эта - о нашем выпуске.

Огромный вклад в окончательное редактирование внес один из умнейших на-ших выпускников, талантливый мастер слова Степанов Владислав Алексеевич. Очень большую работу проделал Цветков Лев Анатольевич. Имея профессиональ-ный опыт журналистской работы, он помог многим нашим выпускникам расширить и систематизировать свои воспоминания, отредактировать их. Овчаров Владимир Дмитриевич также постоянно интересовался ходом дел. Он и привлек меня к работе над книгой, создав инициативную группу. Большую и бескорыстную помощь в рес-таврации фотографий оказали внуки Георгия Алексеевича Куприянова - Катя Омельченко и Алексей Куприянов, студенты ВУЗов, друг детства моего сына Алек-сей Станиславович Лухин. Спасибо вам!

Работая в архивах, постоянно возвращаясь памятью к стремительно пронесшим-ся годам, к неповторимым дням нашей юности и молодости, я как бы заново прожил все это время и пообщался со многими нашими выпускниками, все они стали для меня еще ближе.

“Все, как прежде, но только седеет,

Поникает моя голова.

Да и голос дрожит, не умея

Нанизать на аккорды слова”.

Но жизнь продолжается, и мы не сдаемся!

Количество просмотров - 646

Яндекс.Метрика
.