Александр БЕЛЕВЦЕВ.

Майор, военный летчик второго класса.

Мечты. Судьба. Жизнь.

В детстве я учился так, что «пятерок» было меньше, чем «четверок». Но и «троек» почти не было. Никого я никогда не обижал, и меня никто не решался оби-жать. Этот вопрос решился еще в четвертом классе, когда меня попытались оби-деть. Школа была расположена в 20 метрах от железной дороги, и некоторые “нехо-рошие дети” срывались с парт и выскакивали в окно, чтобы вскочить на платформу и наворовать угля. Вот таким я был в 1952 году, когда окончил семь классов в рай-онном центре Балаклея Харьковской области.

Надо было учиться дальше. Классным руководителем был у нас Коток Иван Васильевич – замечательный человек и умный воспитатель, прошедший войну. Я всегда участвовал в выпуске сатирической стенной газеты «Промiнь» («Прожек-тор») – оформлял, рисовал карикатуры. Как мог, освещал всякие недостатки. Все радостно смеялись и потом посчитали, что у меня есть талант к рисованию – если не Айвазовский, то не хуже одного из Кукрыниксов. По этой причине учитель дал мне адрес Киевского хореографического училища. Все считали, что там и должны учить рисовать, а мой уровень образованности не позволил разобраться в ситуации само-му. Требовалось выслать фото в фас и зачем-то в профиль, длину ног и медицин-ские анализы. Ура! Для обучения длина ног и анализы подошли. Получил вызов официально. Но в условиях приема было сказано, среди прочего, что студенты “уг-лом не обеспечиваются”. Это было возмутительно для всего населения нашей ули-цы. Было решено: “Еще не приняли, а уже чего-то не дают, с ними и связываться ни к чему”. Мечта стать художником ушла совсем. Так украинская танцевальная куль-тура потеряла в моем лице исполнителя гопака.

В нашем городке дислоцировалась военная база. Видя постоянно подтянутых, аккуратно одетых молодых и красивых офицеров, я мечтал стать таким же, как они. В то время отношение к ним населения было особым. Сказывалось недавнее побе-доносное окончание войны, и их поведение и внешний вид внушали уважение.

Кто-то узнал, что есть школа, где можно закончить десять классов, а потом выучиться на летчика. Вшестером, с друзьями, “зайцами” отправились поездом в Харьков. Дальше, чем на 3-5 км я самостоятельно не путешествовал, а тут за 150 км. В Харькове, на последнем повороте к спецшколе, был горный техникум. У ре-бят – темно-синяя форма и красивейшие эполеты из «золотой» фольги. Удержаться от соблазна не хватило сил. Посмотрели наши документы и готовы были принять нас к себе. Я убедил всех, что нельзя отказываться от мечты стать летчиком. Страна потеряла нескольких маркшейдеров.

По результатам экзаменов и медкомиссии в спецшколу приняли только одного из шестерых. Мне показалось, что я совершил предательство. И попытался забрать документы обратно. Огромное спасибо Г.Д. Яровому, талантливому педагогу и вос-питателю. Он объяснил, что на каждое место было 12 человек претендентов, и мой уход будет нечестным по отношению к этим людям – “надо быть ответственным мужчиной”- и документы мне без родителей никто не отдаст. Моя судьба была ре-шена. Это был первый урок по принятию взвешенного, грамотного решения.

В спецшколе я впервые попробовал чай. Там, где я провел свое детство, пили только компот или “узвар” – это напиток на основе сахарной свеклы.

Население города относилось к нам хорошо. Когда мы шли строем в баню мимо конфетной фабрики, женщины забрасывали нас шоколадными конфетами. Все спе-цы следили за своим внешним видом. Брюки растягивали на ночь на “трапециях”, чтобы был клеш. Утюг был тогда роскошью, и брюки гладили собой, положив на ночь под матрац. Некоторые были франтами, вставляя в погоны фанеру, а полоски делая из латунной фольги. Я тоже был пижоном. Разбивал градусники и натирал ртутью пуговицы. Страшно блестели, но тогда никто не знал, как это опасно и вред-но.

Мои друзья Юра Растихин и Юра Стрельников уже были разрядниками по бок-су и втянули меня в этот спорт. Бокс – спорт волевых и сильных духом людей. Но бьют все время, хоть и не очень долго, зато сильно и больно, в основном, по голове. Мне это не очень понравилось. Другое дело классическая борьба. Спорт тоже силь-ных и волевых людей, которые через несколько тренировок чуть не сломали мне руку.

Приблизился к авиации поближе – поступил в аэроклуб. Прыгнул три раза с па-рашютом. Прыжки производились с самолета УТИ. Надо было выйти из двухмест-ного самолета на плоскость и, держась за расчалки, по команде прыгать. Впечатле-ние от первого прыжка можно описать только в отдельной главе. В спецшколе ув-лекся химией. Научился делать дымный порох. После просмотра какого-то кино-фильма пытался сделать нитроглицерин. Зачем – и сейчас не знаю, но, к счастью, при эксперименте пострадали ботинки и штаны. Деятельность в этой области, каза-лось, была прекращена навсегда.

В летний период нас вывозили в лагерь, который был оборудован по образцу военного. Идеальная прямота линеек и палаток, образцовая чистота. Помню, когда командир роты Редько В.Т. находил на линейке окурок, то ночью всем составом в броске на 5 км относили на носилках этот окурок и торжественно хоронили его в выкопанной нами в полный профиль могиле. Никто и никогда не закладывал друга, а окурки чуть ли не съедали на месте.

В соответствии с уставом караульной службы была организована охрана лагеря. На вооружении были винтовка со штыком и свисток. Винтовка была настоящая (тя-желая, но с просверленной дыркой). Был случай, когда один учащийся, охранявший караульное помещение, чтобы отдохнуть от тяжелой ноши, засунул винтовку в арку ворот. Когда пришел проверяющий, часовой дал команду: “Стой, стрелять буду!”, а достать винтовку не смог.

Однажды я заступил на пост по охране места принятия пищи. Это не совсем столовая, а просто стоящие под деревьями длинные столы и полевая кухня. Ночью высоко между ветками на дереве включалась 40-ваттная лампочка для освещения охраняемого объекта. На мне была одета шинель. Вдруг по слуху я определил, что на посту я не один. Этот второй чем-то иногда стучал, шелестел ветками, а потом и захрипел. Ночь темная, лампочку еле видно среди ветвей, а до караульного помеще-ния далековато. Повара оставляли нам на столах кружки с компотом и куски хлеба. Может, кто-то хотел съесть очень вкусный, чуть-чуть подсохший кусочек хлеба? Я прижался к дереву, с которого часто падали гусеницы в суп. Присмотрелся - оказа-лось, что шум производила привязанная к дереву лошадь. Она то и храпела. В ком-пании, хоть с лошадью, не так страшно. Шорох слышен уже из другого места. Я отошел в тень огромной осины, но вдруг с нее упал мне на голову желудь. Вижу ка-кое-то темное пятно в кусте орешника. Ну, думаю, наверное, зверь какой-то. Я дико заорал: “Стой! Стрелять буду!” От страха я так глубоко воткнул штык в землю, что потом, когда оказалось, что я пристегнул полу шинели командира роты, еле вынул штык из земли. Был такой неожиданный способ проверки бдительности часового. К счастью, все кончилось благополучно.

В 1955 году спецшкола ВВС была успешно окончена. Приехали “покупатели” из разных училищ. Приглашали в радиотехническое училище в г.Даугавпилс. Хотелось стать настоящим летчиком-истребителем. Таковым пообещали сделать в Балашов-ском училище. Наша группа спецов из г. Харькова прибыла в г. Балашов. Прошли курс молодого бойца и позже приняли присягу. Участвовали в заготовке овощей на зиму. Кормили нас хорошо и регулярно. Но морковка, даже не мытая, была так вкусна, что шесть человек попали в санчасть с острым отравлением.

Земля круглая, а поэтому, чтобы устойчиво стоять на ней, у меня кривые ноги. Из-за этого у моих кирзовых сапог на щиколотках всегда были дырки. Во второй раз я попал в санчасть, когда при расчистке снега узкоколейки, ведущей к кирпичному заводику, снег забился в эти дырки. До казармы было далеко, а когда мы вернулись, сапоги пришлось снимать при помощи хирурга.

К весне 1956 года первый курс теоретического обучения был закончен, и мы приступили к обучению полетам. У меня инструктором был капитан Виктор Про-кофьевич Беляев.

Вставать до рассвета, завтракать, когда и глаза еще полностью не открыты, не просто.

Однажды ранним утром мы отправились на стоянку самолетов Як-18. Зябко, местами на траве даже лежит иней. Вид у нас был такой, какой был, наверное, у от-ступающей армии Наполеона: пилотки опущены вниз, воротники подняты вверх, а руки спрятаны по локоть в карманы. В таком виде мы по очереди должны были про-ворачивать винт перед запуском для пробы двигателя. Самолет Як-18 был с хвосто-вым колесом, а поэтому кок винта находился примерно на уровне носа курсанта. После нескольких упражнений я согрелся и, вынув руки из карманов (а раньше я вращал винт плечом), взялся за винт как положено. Прокрутить его ни одного раза я не успел. Механик, находившийся в кабине, запустил двигатель. Возможно, он машинально сам себе сказал: “От винта!”, не получил ответ: “Есть то винта!” и не убедился в том, что команда выполнена. Лопастей винта из-за больших оборотов видно не было, но кок был на расстоянии нескольких сантиметров. Двигаться опас-нее, чем стоять неподвижно. Механик опробует двигатель и увеличивает обороты. Расстояние от кока до кончика носа сокращается до минимума. Я решаю падать на спину. Одновременно струя от винта затягивает полу шинели и вырывает клок, чем помогает мне упасть на спину. Тут я на глазах изумленной публики не очень эле-гантно, но зато очень быстро, отползаю на лопатках на десять метров. Как ни стран-но, я не успел испугаться так, как испугался техник звена, а потом, после крепкого его подзатыльника, и механик. Собрались все механики, щупали меня и поздравляли с днем рождения. Кто-то тут же пошел и поменял пострадавшую мою шинель. Я еще не догадывался, что таких “дней рождения” будет много. Ту шинель можно бы-ло еще носить, но, во-первых, клок не нашли, а во-вторых, попросили, чтобы это ос-талось в секрете.

На лето мы перебазировались в Устиновку. В первом самостоятельном полете самочувствие, как при первом прыжке с парашютом. Легкое опьянение и хочется петь. Я и пел, плохо, как умел, но громко.

В одном полете курсант, сидевший в задней кабине и отвечавший за ориенти-ровку, увидел горящий дом и уговорил меня снизиться, чтобы поближе посмотреть. После набора высоты он отчаянно вращал головой и заявил, что не знает, где нахо-димся. Горючего мало. Исполнил требование инструкции по восстановлению ори-ентировки. Впредь, до окончания летной работы, никогда не позволял себе откло-нения от задания.

Полеты продолжались до поздней осени. По утрам замерзала вода в умывальни-ках. Политработники были обрадованы – резко повысилась подписка на газеты. За-жигая их, мы создавали микроклимат, позволяющий быстро раздеться и залезть под кучу одеял и самолетных чехлов. Подъем осуществлялся тоже под зажженную газе-ту. Спали крепко. Мышки-полевки съедали мыло, погоны и даже до крови некото-рым пятки.

Мы уже чувствовали себя настоящими мужчинами и немного летчиками и не могли понять, зачем нам строевая подготовка, командир роты Абов и старшина Се-реда. Они выполняли свою работу, без которой мы не стали бы офицерами. Благо-даря им, мы научились главному качеству военнослужащего – беспрекословному повиновению. Научиться подчиняться трудно, но, не усвоив эту науку, командовать невозможно. Небольшого роста (многие из нас были выше старшины Середа на 10-15 см), всегда аккуратно одетый, он фактически проявлял о нас отеческую заботу. Благодаря ему, у нас всегда была баня, чистая постель, одежда и справная обувь.

Кончилась зима. Второй курс теоретической подготовки подходил к концу. Вто-рого мая 1957 года на площади перед Домом офицеров танцы. В этот вечер я по-знакомился с будущей моей женой. Судьба сделала мне самый ценный подарок. Я не самый беленький и пушистый, и за прошедшие 49 лет всякое было. Жена оказа-лась настоящей боевой подругой. В течение 27 лет службы – на полетах, в команди-ровках и в нарядах было проведено около 80% жизни. Она это выдержала. У нас сын и дочка. Пока только два внука. За все это время она ни разу не спросила, поче-му я не продвинулся по служебной лестнице и почему у меня маленькая зарплата. Это помогло сохранить нормальное моральное и физическое состояние. Я никогда не испытывал чувства зависти при продвижении по службе товарищей и всегда был искренне рад этому.

Зимой мы часто ходили в наряды. Особенно трудновато было в карауле. В наря-де в казарме, когда я не вовремя дал команду “Смирно” и меня два раза заставили мыть ступеньки лестницы снизу вверх – это была мелочь. Был пост, где приходи-лось охранять ГСМ, стоя два часа на вышке. Температура ниже 25, а ветер в степи постоянно умеренный до сильного. Нам выдавали специальные “намордники”, что-бы не отморозить лицо.

Зимой охраняю стоянку самолетов. Погода замечательная. Луна. Штиль. Свер-кает только что выпавший снег, глубиной сантиметров 10. Уходя, разводящий вме-сте со сменяемым часовым, повесили на меня огромный и тяжелый тулуп. Часового в таком тулупе достаточно было толкнуть и самостоятельно он встать не смог бы. Карабин на плечо повесить невозможно, а поэтому приходилось держать его как ре-бенка - в боевом положении. Я был влюблен в свою будущую жену, и мысли о ней вытесняли мысли о бдительности. Ф-254 Чтобы быстрее шло время, я стал вытап-тывать огромными буквами ее имя. Когда “Нина” было вытоптано, я поднял голову и увидел перед собой человека. Кричать “Стой! Стрелять буду!”- было поздно. Я быстро передернул затвор и дал команду: “Ложись, стрелять буду!” Человек оказал-ся сообразительным и сразу бухнулся лицом в снег. Шевелиться и разговаривать я ему не разрешил. До смены оставалось около 40 минут, и я решил не беспокоить ка-раул. Когда пришла смена и подняли “пленного”, то оказалось, что это был наш ко-мандир роты Абов. Я извинился и получил благодарность за бдительное несение ка-раульной службы. Вскоре вышел приказ Министра Обороны, запрещающий скры-тую проверку часовых.

С наступлением тепла начали летать на Ли-2 с Балашовского аэродрома. Инст-руктором на втором курсе у меня был капитан Леонид Семенович Жак – замеча-тельный человек и юморист.

Наступила ранняя жара. Мы всегда следили за своим внешним видом и поэтому

постоянно стирали свои комбинезоны в этилированном бензине Б-95/130, на ко-тором работали двигатели наших Ли-2. Сам самолет был темно-зеленый и накалялся на Солнце до того, что можно было обжечься, коснувшись его обшивки. Все шесть комбинезонов были развешаны внутри фюзеляжа, где температура была около 50 градусов. Парами бензина было пропитано все, даже каждая клеточка организма. Почему тогда не сгорел ни один самолет – загадка. Для сокращения стартового вре-мени в самолет сажалось все отделение. Пока летали одни, до кондиции доходили остальные.

Летом мы перебазировались в Турки. Рядом с лагерем, в ложбине, был ма-ленький хуторок. У живущих там людей была корова, и в погребе хранилось очень холодное молоко. Мы часто покупали ледяное молоко и соревновались, кто больше выпьет. Абсолютным чемпионом был Саша Алейник – он сразу мог выпить три литра.

Помню, как мы бегали зимой смотреть в окошко летной столовой для офицеров, где командир полка Лозовский Б.Б. на ужин заказывал пивную кружку водки и стакан пива. Ростом около двух метров, красавец и здоровяк, он летал до тех пор, пока видел в могучих очках на расстояние нескольких сантиметров.

В палатке в Турках Коля Никитин безуспешно пытался научить меня тан-цевать вальс-бостон. Ф-392

Однажды, будучи в наряде по столовой, мы втроем поехали в Турки для получения хлеба. Хлебозавод стоял на возвышении, и Турки были видны как на ла-дони. Дома хорошие, с крышами, покрытыми соломой и камышом. Есть там и не-большая речушка. Красотища! Шла вторая половина жаркого субботнего дня. Сухо, температура воздуха около 27, ветерок 5-7 м/сек. Конец рабочей недели. Мужики собираются кучками, толкуют о политике и о том, кто должен идти за очередной бу-тылкой. Женщины устроились на скамейках на улице, нещадно лузгают семечки и осуждают всех и вся. Молодежь готовится к танцам возле клуба. Юноши одевают на голову восьмиклинку (обязательно с цветком). На рубашку, чаще всего белую, опоя-санную витым шнурком с кисточками, надевают пиджак, обязательный атрибут ухаживания. Брюки заправлены в сапоги с «гармошкой». Девушки стараются одеть-ся легко, чтобы дать возможность юношам предложить воспользоваться пиджа-ком.

Пока оформлялись документы на хлеб, мы стояли в кузове грузовика и наблюдали за всем происходящим. В одном дворе девушка разложила платье на столе и размахивала угольным утюгом, чтобы нагреть его. Искра с утюга попала на стог сена. Как порох вспыхнул вместе со стогом и дом. Ветер помог вспыхнуть и рядом стоящему дому. Мы помчались к месту пожара на машине. Местные мужики поняли, что шутки кончились. Притащили пожарную качалку, но рукавов до речки не хватило. Стали таскать воду, передавая друг другу ведра. Поливать стали третий дом, чтобы не дать распространиться огню дальше. Все бросили горящий дом и пе-ребежали к следующему. Я был без гимнастерки (я ведь обещал беречь военное имущество). Кепку с цветком я одолжил у парня и кинулся растаскивать дрова, сложенные возле стены со стороны еще не загоревшегося дома. Вдруг я услышал писк из горящего дома. Кинулся туда и вытащил старуху и маленькую девочку. Она то и пищала. Операция кончилась не совсем удачно – чуть-чуть проткнул пузо. За мной рухнула крыша. Я что-то втолковывал “зрителям” насчет совести и долга, но бесполезно. Уже горел четвертый дом. Тогда сгорело около десяти домов.

В лагере медсестра обработала царапину на животе и сказала, что на три дня отстраняет меня от полетов. В понедельник сестра сообщила командирам, что я (с моих слов) поранился при дежурстве в столовой по неосторожности. Каждый лет-ный день дорог и, осмотрев меня, решили удовлетворить мою просьбу и допустить к полетам.

Через несколько дней в лагерь приехала делегация во главе какого-то пар-тийного вожака: вычислили курсанта, “проявившего” себя на пожаре. Жали руки, а я готов был провалиться сквозь землю. Делегация предложила командованию под-готовить представление для награды “героя”. После отъезда гостей командир эскад-рильи сказал: ”Белевцев, ты пришел учиться на летчика, а не на пожарного. Не дай Бог, если бы ты поранился на пожаре посерьезнее. Тебя, как героя, пришлось бы вы-возить отдельно. За самовольство и вранье тебе самая большая награда, что мы тебя не наказываем”.

Обучение в летном училище заканчивалось. Остались последние фор-мальности. Начали нас фотографировать на документы в форме лейтенанта, а шеи у нас были такие тонкие, что приходилось на всю ширину подкладывать спичечный коробок.

На мандатной комиссии я пожелал служить в боевой части. Некоторые по-ехали проходить стажировку в Аэрофлот. Хотя это делалось за счет Минобороны, многие остались там на всю жизнь. Нас, 65 человек, направили в Остафьево в диви-зию особого назначения, для получения налета 400 часов перед отправлением в бое-вые части ДА. Чтобы быстрее войти в строй, я дал согласие начать летать без отпус-ка. За полеты за границу существовала закулисная борьба, но все-таки мне удалось без борьбы несколько раз слетать в Берлин.

Назревало сокращение армии на знаменитые один миллион двести тысяч человек. Отправили всех в отпуск, потому что началась паника, и налет шел слабо. В каждом экипаже было по два правых летчика. Из-за избытка свободного времени и полного отсутствия интереса начальства к тем, кто проживал в бараке-гостинице, начались выпивки, карточные игры, в которых некоторые проигрывали до трех ме-сячных денежных содержаний. Когда мы вернулись из отпуска, дивизии, в которую мы приехали служить, уже не было. Меня оставили служить в отдельном транс-портном полку ДА. Много полетов совершалось на Север и Дальний Восток. Очень запомнился аэродром Кольцово в Свердловске. Здесь была база по обслуживанию военной авиации. В гостинице комендатуры имелись самые огромные и свирепые клопы, водящиеся на территории СССР. На Ли-2 мы еле дотянули до Воздвиженки, так как нас заправили в Кольцово маслом с водой. В воздухе масло закипело и стало вытекать мелкой волной по плоскости. Второй раз, заправившись ночью бензином, мы на Ил-14 сели в Омске из-за того, что заклинило один двигатель. После замены двигателя в контрольном полете заклинило второй двигатель. После посадки комис-сия выяснила, что самолет был заправлен автомобильным бензином А-66.

Через какое-то время я обнаружил, что у меня налет меньше, чем у напар-ника. Я понял, что путь в боевую часть долог и с вопросом обратился к командиру АЭ. Он пригласил командира корабля и спросил: “Почему такая разница в налете между летчиками? Какие у тебя претензии к Белевцеву?” Командир корабля, опыт-ный летчик и замечательный человек, без хитростей объяснил, что никаких претен-зий ко мне нет, за исключением: …”как его брать в командировку на две недели, ес-ли он не пьет и не играет в карты? А вдруг заложит?” Доводы комэской были засчи-таны, как веские, и я начал работать над “совершенствованием” своей личности. Правда, в карты я не стал играть, но в остальном совершенствуюсь до сих пор. На-лет немного выровнялся на некоторое время. Оказывается, напарник записывал себе и мой налет. Это сказалось, когда летчиков с большим налетом отправляли в Рязань для переучивания на Ту-16. Ему не хотелось уезжать, и он сознался в приписках, но никто на это не обратил внимания.

Свободного времени было много, и я увлекся прыжками с парашютом. Этим спортом я занимался до “звонка”, когда однажды при открытии парашюта мне перехлестнуло стропой хромовый сапог. Падал вниз головой, так как не смог дотя-нуться до запасного парашюта. Да и нож, чтобы обрезать стропу, был там же. Осво-бодиться я смог только перед самым приземлением. Стоянка для самолетов Ли-2 была сделана из кирпича, который был выложен до половины длины фюзеляжа, так как на стоянке самолет закреплялся стопорами, наподобие тех, которыми открывают вино. Приземлился между фюзеляжем и двигателем одного из Ли-2. Коснулся кир-пичной поверхности достаточно мягко, так как купол парашюта повис через фюзе-ляж. Попал в санчасть и, посчитав это за “звонок”, стал прыгать только тогда, когда требовалось службой ПДС.

Полеты на самолете, имеющем ограниченные тактические данные, имеют свою привлекательность. Больше взлетов-посадок, возможность познакомиться с большим числом людей и городов. Это дает возможность получить больший летный и жизненный опыт. За время полетов на Ли-2, Ил-14 и Ту-124 мне удалось облетать весь Север от Архангельска до Анадыря. Участвовал в высадке полярной экспеди-ции СП-6, в предварительной подготовке места для сброса водородной бомбы. Уда-лось полетать и в полярную ночь, когда отчетливо видно звезды, как под собой, так и над собой. Это приучило доверять приборам больше, чем своим ощущениям. А чего стоит взлет в туман, который подходит к площадке для взлета в виде простыни, растянутой от земли до облаков, расположенных на высоте около 10 метров. Здесь главное - успеть оторваться от Земли до линии тумана. Жутко было наблюдать, ко-гда у самолета, заправленного бензином, разогревали масляный радиатор двигателя открытым огнем, как зимой трактор. Впечатляет зрелище, когда полосы приземле-ния обозначают люди с факелами в руках. Ф-316

Искупался в Северном Ледовитом Океане. Летом у побережья нет льда, поэтому я “нырнул” по пояс и через сотую долю секунды “вынырнул” метрах в 50 от воды. В последствие я купался во всех, за исключением Индийского, океанах. На берегу океана в Индии масса людей бегают трусцой от инфаркта, а вода возле бере-га на несколько метров плотно покрыта отбросами. Однако люди приспосабливают-ся и купаются, подныривая под слой мусора и выныривая на чистой воде.

На Севере проблемы для связи и самолетовождения создает северное сия-ние. При полетах иногда вдруг четко звучит в наушниках поздравление командиру корабля, причем называются фамилия, имя и отчество. Это так хорошо работает раз-ведка США, расположенная на Шпицбергене.

Отдых перед полетом в полярный день тоже специфический. В четыре ча-са утра дети бегают, веселятся, взрослые играют в волейбол. Мы пообедали и ло-жимся отдыхать перед полетом. Для этого тщательно занавешиваем окна одеялами, а уши затыкаем ватой.

Во время пурги в столовую передвигались по веревке, потому что при по-годе 40х40 (градусы и скорость ветра) можно и не дойти. После пурги барак, где на-ходилась столовая, заносило по трубы. Внутрь сигали через специальный лаз. Из ла-за ты попадал к длинному столу, покрытому жирной клеенкой. Торец стола подхо-дил к “амбразуре” – раздачи пищи. Повар искусно метал алюминиевые миски по столу. Чтобы первая миска долетала до конца стола, ее запускали с большой скоро-стью. Повар освоил это дело так хорошо, что даже брызг было не очень много. Кор-мили очень вкусно и обильно. Северный завоз был таким, что тушенку мы, в каче-стве сувенира, привозили даже домой. Там, где уже тогда были цивилизованные по-селки, дома стояли на сваях высотой до 2-х метров, чтобы вечная мерзлота не погу-била строение, когда от его тепла оттает земля.

Многолетние завозы топлива образовали кучи пустых металлических бо-чек. Этими бочками любят забавляться белые медведи. Забираются на вершину кучи и поочередно сбрасывают по одной бочке, при этом ждут, когда бочка с грохотом упадет на снег внизу. При жаре минус 5 местные аборигены-эскимосы ночуют на нартах на свежем воздухе. Северная муха функционирует при такой температуре во всю. Эскимосы намазываются каким-то жиром и поэтому не мерзнут. Мне показа-лось, что мухи у спящего залезают в ноздрю, а вылезают через ухо, но он на это со-всем не реагирует. Некоторые люди, работавшие на крайнем Севере, несмотря ни на какие трудности, очень любили его. Я встречал человека, который за 17 лет даже в отпуск ни разу не летал на Большую Землю. Ф-248

При посадке на о. Александра (Земля Франца Иосифа) командир решил взять полугодовалого белого медвежонка. Медведица погибла, и солдатики взяли Милку на воспитание. Она была красивой, ручной и ласковой. В полете ей стало плохо – помогла только сгущенка. Когда мы по погоде сели на промежуточном аэ-родроме с ночевкой, пришлось решать, что дальше делать с животным. Оставлять медвежонка в самолете нельзя. Брать с собой в гостиницу тоже нельзя. Вот тут ко-мандир понял, какую ошибку допустил, взяв Милку. Расчет был такой, чтобы при посадке в Ленинграде отдать ее в зоопарк. Пришлось совершить следующую глу-пость – оставить Милку на стоянке. Утром мы поспешили к самолету. Под плоско-стью играла большая стая бродячих собак. С ними играла наша, бывшая вчера бе-лой, Милка. Она была такая же, как и все собачки – серая от пыли и копоти. В Ле-нинграде не очень нас ждали – еле уговорили взять медвежонка в зоопарк.

Много раз летали в Тюра –Там (Байконур). Ожидая запуска спутника, приходилось по нескольку дней жить там. Жара страшная, чтобы уснуть, надо было вылить графин воды на постель, а потом, направив на себя вентилятор, ждать, когда будет воспаление легких. Я видел Байконур, состоявший из нескольких бараков, стоявших в песчаной пустыне, и потом превращенный людьми в прекрасный много-этажный оазис в той же пустыне. Рядом с городком текут две Дарьи (Сыр и Аму). За счет быстрого течения вода в реках очень холодная и не очень чистая. Мы всем эки-пажем оккупировали какой-то котлован с водопадом. Несколько дней купались и за-горали. Когда я снизу увидел стоявших наверху котлована местных жителей, мне стало стыдно, что мы нечестно захватили, в такую жару, самое комфортное место, и я предложил им присоединиться. Оказалось, что мы уже неделю купаемся в сточных от полива водах. Вот почему, когда командир полоскал в водопаде рот, ему попада-лись какие-то крошки.

Выполнял спецзадание по доставке группы людей в Жана-Семей (Семипа-латинск). Они носили черные халаты, так как были атомщиками. Совершенно сек-ретные сведения о времени и месте испытания атомной бомбы заранее знали все, во всяком случае, за сутки. За несколько минут до взрыва мы забрались на плоскость самолета и, приставив козырьком ладошки, стали ждать. Тщательно посмотрели весь процесс от вспышки, образования облака и до момента, когда нас чуть не сдуло взрывной волной с плоскости. С полными ноздрями, глазами и ушами песка мы спустились на землю. На этом испытание атомной бомбы для нас не закончилось. Из зоны поражения на самолет привезли полный ПАЗик огромных спелых арбузов. В Остафьево я лично съел несколько штук, а одним угостил полкового химика. Ко-гда он замерил уровень радиации, то оказалось, что арбуз трещит не только от того, что он зрелый. Но от угощения даже он не мог отказаться.

В Остафьево из Шайковки вместе с личным составом прибыли несколько самолетов Ту-4. Являясь копией В-29 («Летающая крепость»), построенный по лич-ному указанию И.В. Сталина, он был до того засекречен, что все данные самолета хранились в секретной части. Командованием было принято решение отправить один самолет в школу ШМАС в Нижне-Удинск для разборки и изготовления учеб-ных пособий. В Нижне-Удинске была площадка, приспособленная для посадки Ан-2. Длина поля, начиная от стены пятиэтажного дома и до берега р. Уда, была 1100 м. До Белой мы на Ил-14 сопровождали Ту-4, поэтому полетели на разведку. Даже на Ил-14 там садиться было не просто. Обстановка осложнялась тем, что на Ту-4 было около 90 литров спирта, который как-то надо было выпить за короткий период. Надо отдать должное местному населению за активную помощь в этом деле, но команди-ру и штурману было трудновато. К тому времени я еще не исправил свое поведение и не пил. Полет был недолгий. На летном лужке мужики косили сено. С согласия командира мы со снижением прошли над полем. Намек все поняли: мужики с коса-ми отошли в сторонку, а стожки так и остались лежать на своих местах. РП ответил по радио. Командир корабля, замечательный и опытный летчик и душевный чело-век, сказал: “Саня, тебе надо начинать учиться самому летать, только делай, что я тебе скажу”. Когда при заходе на посадку пролетели пятиэтажный дом, он дал ко-манду убрать щитки, и самолет резко потерял высоту. Мягко сели и снесли все соб-ранное сено.

Экипажу Ту-4 было разрешено в конце пробега убрать шасси. Когда мы следом прилетели за экипажем, то Ту-4 лежал с убранными шасси, упершись носом в телеграфный столб в конце летного поля. Все кончилось благополучно и ухой из хариусов на берегу речки Уда.

Ровно через 13 месяцев, в сентябре 1960г., второй Ту-4 продали Китаю. В течение десяти дней мы ждали решения организационных вопросов. При полете грозы не давали возможности набрать высоту полета больше 150 м. Посадка для до-заправки в Мукдене. Я впервые видел не в кино, как убирают и молотят зерно при помощи ходящих по кругу лошадей. Температура в кабине была более 40 градусов.

Шла вторая половина лета 1960г.- приближалась “культурная революция”, когда будут съедены все воробьи и значительно ухудшатся отношения СССР и Ки-тая. Пока все было нормально, и нас принимали как братьев. “Русский с китайцем братья навек”, но в воздухе уже чувствовалось какое-то непонятное напряжение – нас всячески оберегали от общения с простыми людьми: и военными, и граждан-скими. Когда наш автобус остановился на площади Тэнь-ань-Минь, куда нас при-гласили посмотреть Дом Правительства, в считанные минуты площадь заполнилась океаном китайцев. Хорошо, что они были настроены дружелюбно. Выйти из автобу-са было невозможно: и первых, и меня тоже чуть не задавили в дружеских объятиях и рукопожатиях. Выручила нас исключительная дисциплинированность народа. Не-сколько слов нашего сопровождающего было достаточно, чтобы был образован жи-вой коридор до самого Дома Правительства. Таким же способом они собираются по 20-30 человек на автобусной остановке и, не дожидаясь автобуса, строятся в колон-ну и бегут по автобусному маршруту. Характерно (я интересовался) не все они зна-ют друг друга. Дом Правительства и показанные нам чудеса поразили нас трудолю-бием, добросердечным отношением к сделанному и скромностью. В те годы, когда для спасения от голода даже красочные посадки на разделительной полосе дороги были сделаны из посадок растений, которые можно было использовать в пищу, на тротуарах, накрытые от зноя тентами, стояло много бачков с бесплатным горячим зеленым чаем. На улицах образцово чисто. Основное средство передвижения, как и во всей Юго-Восточной Азии, велосипед, такси - рикши. В отличие от других наро-дов Азии, в Китае никто не кричит и не хватает вас за рукав, чтобы что-то всучить. В Пекине я понял, что мои представления о китайцах были заблуждением. Среди них много красивых и рослых людей, и что они все разные. И сам Китай, несмотря на 80% неграмотных, очень даже цивилизованное государство.

Через 10 дней мы вернулись в свой полк. Во время учений ДА нас, моло-дых летчиков, брали в штаб ДА в помощь. Однажды я выполнял обязанности шиф-ровальщика. В разгаре учений на Севере пропала связь с группой самолетов Ту-16 под командованием генерал-лейтенанта Молодчего. Связи долго не было, но суети-лись в основном начальники поменьше. Все стало ясно, когда на связи появился Молодчий. Позже выяснилось, что была произведена проверка ПВО НАТО на Ев-ропейской территории. Бдительность у них такая же, как у нас. На предельно малых высотах была прочесана вся Европа, и проснулись в НАТО, когда самолеты уже си-дели на земле.

Я продолжал летать на Ил-14 и Ли-2, а в августе 1962 года по приказу Главкома ВВС я был переведен в Авиационную Краснознаменную отдельную бри-гаду особого назначения в Чкаловскую.

Когда представитель приезжал в Остафьево для отбора летчиков и по-смотрел мою летную книжку, он сказал: “Вы основательно освоили Север, а теперь нужно осваивать другие стороны света”. Не буду скрывать – я был очень доволен поворотом судьбы. Хотя на мечте летать на боевых самолетах был поставлен жир-ный крест.

Служить в такой части почетно, интересно и налагает особую ответствен-ность. Сослуживцы были очень хорошими летчиками и разными по человеческим качествам. Самолеты содержались в образцовом порядке, чему способствовало и особое снабжение. Важно, что подготовка к выполнению задания была так органи-зована, что неясных вопросов ни у одного члена экипажа не оставалось. Бывали, конечно, не совсем четкие указания. Так, однажды мы получили задачу срочно ле-теть в Будапешт и без обеда вернуться на базу. Вернулись мы через 22 дня.

Требования к летному составу по знаниям теории и руководства по летной эксплуатации были оправданно жесткие. Но это не исключало иногда попадание в сложные ситуации.

Так, в 1964 году при выполнении учебных полетов инструктор, для облег-чения руления при сильном боковом ветре, включил автопилот и забыл выключить перед взлетом. Он убрал руки со штурвала и предложил мне “прочувствовать” трудности взлета при боковом ветре. Они начались сразу при отрыве, наборе высо-ты и на первом развороте. Чтобы бороться с автопилотом, надо было преодолеть со-противление в 80 кг. Инструктор, когда стал помогать мне, догадался о том, что не выключил автопилот. Этот же командир уже при полете на Ту-124 на высоте более 10000м, не выключив автопилот, сложил его в походное положение. Исход мог быть печальным.

Мы длительное время летали на самолете-лаборатории для облета систем наведения (СВОД), когда в жару при сильной болтанке надо было совершать не-сколько десятков заходов. Вот тогда я посочувствовал летчикам, работавшим на хи-мобработке. Однажды летим для облета СВОДа на аэродром Текель (Венгрия, ря-дом с Будапештом). Благодаря “розе ветров”, рядом с Текелем расположен цен-тральный аэропорт Ферефеть с таким же курсом посадки, как и на Текеле. Мой ко-мандир являлся инструктором и доверил мне полностью совершить этот полет. За 5 минут до выхода на РС аэродрома, штурман вышел переодеть комбинезон на нор-мальный костюм. Тут же командир спрашивает меня: “Ты что, задремал? Полоса справа и с разворотом ты уже опаздываешь”. Берет курс на аэродром, а затем снова отдает управление мне. Связь ведется с Текелем. Доложили, что выполняем 4-й раз-ворот. РП разрешает, но говорит, что нас не видит. “Это он против Солнца”. Доло-жили проход ближнего. РП нас не видит, но посадку разрешает. Я вижу много само-летов с иностранными бортовыми знаками и говорю командиру: “Что-то много здесь иностранцев налетело”. Получаю ответ: “Ты не отвлекайся от пилотирования. Сядем – тогда и будешь рассматривать всякие самолеты”. На выравнивании в пи-лотскую кабину врывается в одной штанине штурман и орет: “Немедленно уходите на второй круг! Вы садитесь не туда!” Быстренько ушли на свой аэродром и там се-ли. В те годы было спокойнее и в воздухе, и на земле, и поэтому попытку сесть в Ферефеть нам не посчитали большой виной и простили.

До декабря 1969 года на самолете Ил-14 я неоднократно летал на различные аэ-родромы, расположенные на территории Югославии, Венгрии, Германии, Чехосло-вакии, Польши и Афганистана. Облетал почти весь Советский Союз.

В 1968 году во время событий, происходивших в Чехословакии, длительное время пришлось жить в самолете на аэродроме. Иногда постреливали. На рулежке были надписи желтой краской: “Это свободная территория ЧССР”, которые тут же подправили на УССР. Когда мы сели на аэродроме Миловице, расположенное на нем летное училище было переведено в другое место. Были оставлены более 10 са-молетов МиГ, разбитых полностью. Как летчику, мне было непонятно – как же можно уничтожать самолет, на котором ты учился летать, тем более, русские не со-бирались брать их себе. В жилом городке оставалась охрана из чехов. В домах было все побито и изуродовано. Мы позже смогли познакомиться с бытом чешских кур-сантов. Помещения разгорожены на кубрики по 2-3 человека. В каждом кубрике свой бочонок для пива и кучи пустых бутылок. Стены оклеены абстрактными и порнографическими картинками и вырезками из журналов и газет.

Штаб группы наших войск находился в Праге и иногда по службе приходилось ездить туда. Однажды подъезжаю к КПП на УАЗике . Шлагбаум закрыт и стоит страж – чех в помятой и грязной, без хлястика, шинели. Воротник поднят, руки в карманах, на носу очки толщиной в сантиметр, на плече каким-то чудом висит ржа-вый бердан. Мы остановились на положенном расстоянии от шлагбаума и ждем от-крытия. Напрасно – “чудо” не посмотрело в нашу сторону даже тогда, когда шофер посигналил ему. В этот момент навстречу подъезжают две бронемашины с поляка-ми. Аэродром охраняли поляки и немцы. С первой БТР сходят двое польских сол-дат. Один отбрасывает далеко - далеко оружие часового и дает ему оплеуху, а вто-рой открывает шлагбаум и, отдав честь, пропускает нашу машину. Я, конечно, не одобряю насилие, но…

Спустя какое-то время, когда закончились все мероприятия, военнослужащие Германии и Польши устроили праздник с фейерверком и с награждением участни-ков операции.

При полетах на Ту-124 пришлось встречаться с хоккейной и баскетбольной ко-мандами ЦСКА. Однажды утром приходим на вылет, а перед передней стойкой си-дит симпатичная застенчивая и скромная с грустными глазами девочка. Оказалось, что это знаменитая фигуристка на льду Ирина Роднина. Ее послали искать самолет, на котором ей можно долететь до Москвы.

После Нового 1972 года группу летчиков и инженерного состава направили в Казань для изучения на самолетостроительном заводе самолета Ил-62, а при ЛИС завода получить допуск к полетам. До марта месяца задача была выполнена, и мы прилетели на Ил-62 в Чкаловскую. Надо признать, что Аэрофлот уже давно летал на Ил-62, и сам факт освоения серийного пассажирского самолета не является при-знаком героизма, но ряд товарищей (конечно, не тех, кто был в Казани) получили ордена “за освоение новой авиационной техники”.

Вопрос престижа всегда стоял очень высоко. Спустя десятки лет, когда Ил-18 летал на всех трассах, у нас в части устанавливали какие-то рекорды. Мы испытыва-ли что-то, когда летали (без груза и пассажиров) во Владивосток и обратно без от-дыха. Остались целы, а кому и что мы доказали, непонятно. Летали по маршруту Киев – Москва за 10 час 59 мин., а обратно за 11 час. 24 мин. Ставя под сомнение выводы летчиков-испытателей, поднимались на предельно-допустимую высоту. Ис-пытатели были не правы – мы смогли подняться на несколько метров выше, но ума у нас от этого не прибавилось. На разные эксперименты было потрачено сотни тонн керосина. Некоторые люди хотели попасть в книгу рекордов Гиннеса или некролог раньше положенного времени.

За время летной работы встречался на расстоянии вытянутой руки (иногда и ближе) с министрами Обороны, с Главкомами, артистами, спортсменами, космонав-тами, учеными, легендарными летчиками и другими замечательными людьми. Так получилось, что одно время я жил в одном доме с будущими космонавтами Тереш-ковой, Джанибековым, а с А.В.Филипченко жил на одной лестничной площадке. Во дворе дома соорудил волейбольную площадку, и на ней встречались часто все, и я познакомился с Ю.Гагариным. Позже космонавты переехали в построенный специ-ально для них дом в Звездном городке. Изредка встречались на Чкаловской с Юрием Алексеевичем, с Поповичем, Филипченко.

Спускаюсь однажды по лестнице штаба части и чую какую-то суматоху. Огля-нулся, а наш бригадный генерал стоит, вытянувшись в струнку с рукой у козырька. Я встал в сторонку. По лестнице спускались Гагарин и командир космического пол-ка Серегин. Их штаб находился этажом выше. Я, как мог, стройнее встал и отдал честь. Юрий Алексеевич вдруг останавливается, пожимает мне руку и спрашивает: “А что ты, Саня, здесь изображаешь?” Я показываю глазами на своего командира бригады. “Его я понимаю. Но ты же мог просто поздороваться”. Через 40 минут я узнал, что видел Гагарина в последний раз.

Жизнь продолжается и поступает задание: для испытания установленного на наш Ил-62 оборудования для спецсвязи совершить почти кругосветный перелет по маршруту: Москва – Гандер – Гавана – о.Сал – Луанда – Аддис-Абеба – Бомбей – Хо-Ши-Мин – Конакри – Карачи – Москва. Шел 1978 год. На борту находились представители ВВС, войск связи и разработчики аппаратуры. Экипаж был двойной, но рабочего напряжения не наблюдалось, и полет очень был похож на круиз.

Садимся на острове Свободы – Куба, аэропорт Гаваны. Сам остров – чудесный уголок земли. Кубинцы принимали нас как родных, показывали свои достопримеча-тельности. Даже кладбище, расположенное в центре города, является музеем. Море представляет собой очень чистый аквариум с прозрачной водой и сказочно и не-правдоподобно красивыми рыбами, ежами, звездами и прочим населением. Купа-лись на знаменитых пляжах Варадеро и Канадских. Посетили дом-музей Хемингуэя. Пригласили посмотреть варьете в ресторане “Тропикано”. Угощали нашей “Столич-ной”, что способствовало ощущению того, что все женщины в варьете красавицы, если бы у нас не было десятикратного бинокля, да и сидели мы в первом ряду. Рес-торан расположен на открытом воздухе. Представление начинается с наступлением темноты. Напускают туман-дым, и танцовщицы плавают в воздухе. Зрелище и об-становка поражают воображение.

У нас по плану должны были состояться три облета острова, исключая Гуанта-намо. Но излучение от включенной аппаратуры, установленной на самолете, было такой силы, что после первого полета, когда американцы увидели на своих экранах радаров огромное светящееся облако, они сразу попросили больше не летать возле их границы на НЛО. По очереди силами экипажа мы круглосуточно охраняли само-лет. Никакое ЦРУ не могло пройти, потому что у нас был один на всех писто-лет.

По пути на аэродром на вылет вдоль дороги стоят высотой 30-40м пальмы, на которых на самом верху растут кокосы. Если бы у меня была кинокамера, то приз в передаче “Сам себе режиссер” был бы обеспечен. Группа людей с высшим образо-ванием и в немалых чинах пыталась трясти пальмы и залезть на них, чтобы достать кокосы.

Следующая посадка для дозаправки в Кабо Верде – острова Зеленого Мыса. Там происходила очередная заварушка. Оказывается, было предупреждение МИДа СССР о нежелательности нашего присутствия в это время и в этом месте. Те, от ко-торых зависело принятие решения, очень хотели в круиз, поэтому пренебрегли ре-комендацией МИДа. Самолет поставили на отдельную стоянку, огороженную колю-чей проволокой и охраняемой (от нас) вооруженными французами. Прибывший со-ветский консул договорился о разрешении выйти в здание аэропорта только членам экипажа и только в форме Аэрофлота. Форма у нас была, и некоторые пассажиры стали пытаться ее примерить. У консула пассажиры интересовались, в основном, что здесь можно купить и почем. Работники консульства сами преподнесли по паке-ту самым значимым пассажирам и предложили немедленно перелететь на о. Сал. Остров расположен в океане и представляет собой огромный кусок базальта, посы-панного белым песком. Посадочная полоса, длинной более 4000м, высечена из ба-зальта и начинается в нескольких метрах от пятиметрового обрыва в океан. В по-следние 9 лет на острове не выпало ни капли воды из облаков, которые проплывают иногда на высоте 50 м и сбрасывают влагу в нескольких метрах от берега в океан. На острове была база ВВС США, но в результате очередной революции была вре-менно законсервирована. Даже зачехленный радар охраняла американская охрана. Население острова, включая обслуживающий персонал, детей и собак, составляло около 50 душ. Воду и еду туда доставляли временно изгнанные американцы. Учи-тывая недостаток воды на острове, мы с моим командиром отказались от “званого” ужина. Все необходимое – черный хлеб, кильки в томатном соусе, боржоми и, сами понимаете, все остальное – было с собой. В компании у нас были местные абориге-ны – тараканы, величиной с мобильный телефон. На следующий день мы познако-мились с единственной достопримечательностью острова – океаном. Как ни стран-но, на острове есть пляж и даже магазинчик с едой и пивом. После вечерних килек я выпил 330 г. пива, за что не получил ничьего одобрения, так как это пиво стоило столько же, как и модные тогда джинсы. Подружились – покупались в океане, я по-играл в футбол с местными мальчишками, позагорали и полетели дальше.

Посадка и ночевка в Луанде (конечно, с купанием в океане). Удивительно, ка-кими бывают варварами цивилизованные люди, когда нарушаются их незаконные права. Уходя вынужденно отсюда, португальцы привели инфраструктуру, как ранее делали чехи, в такое состояние, что было впечатление, прошло стадо слонов.

Полет продолжается. С некоторыми сложностями пролетаем территорию ЮАР. При полете над океаном вдруг оказывается, что “званый ужин” с лангустами на о. Сал не прошел без осложнений для двух генералов. Нужно было уже задумываться о немедленном возвращении туда, где гарантировано было тогда бесплатное меди-цинское обслуживание. Не скрою, что продолжение полета интересовало всех, а по-этому искреннее желание помочь пострадавшим на дипломатическом приеме было понятно. У моего давнишнего командира Сапожникова Б.И. был старый, получен-ный от деда, секрет улучшения здоровья при любом заболевании – это стакан водки со столовой ложкой соли. Этот способ лечения должен был предложить генералам я, но все осложнялось тем, что один из пострадавших был тем, кто перед вылетом из Чкаловской на инструктаже, не имея большого опыта международных перелетов, категорически запретил брать с собой спиртное. Я рискнул и рассказал больному о таком способе лечения. Он ответил: “Пилот, ты посмотри вниз. Везде вода и здесь негде взять водки”. Я пообещал даже над океаном достать лечебную жидкость, если мне прикажут. Приказ я тут же получил и немедленно выполнил. Через какое-то время, после улучшения состояния здоровья, я получил аналогичный приказ по ока-занию помощи второму больному. Спасибо я, конечно, не услышал, но и не получил выговор за то, что лечебное зелье было на борту.

С хорошим здоровьем и настроением садимся в Эфиопии на аэродроме Аддис-Абеба, расположенном на высоте 2100 м над уровнем моря. Нищета в стране пора-зительная, хотя внешние показатели цивилизации заметны – в столице многоэтаж-ные дома, хорошие дороги, по которым ездят хорошие машины, много всяких мар-кетов. При езде по шестиполосному шоссе к месту расположения советского воен-ного офиса увидели стоящего на разделительной полосе полицейского, одетого в черную кожу возле мощного мотоцикла в одной белой краге, потому что другую он снял, чтобы на виду у всех справить малую нужду. Это же показатель цивилизации человека, только что снятого с дерева. В Эфиопии только на днях прошли сезонные тропические дожди. Кругом грязь и холодно. Несмотря на всеобщую бедность, в шопах все есть для тех, у кого есть деньги.

Хочу развенчать молву, что “совки” всегда были нищие. При пребывании за границей командировочных и денежного содержания хватало, чтобы очень прилич-но питаться и одеваться. Но у людей есть такой закон - не одним хлебом… Деньги нужны на подарки, на холодильник, на машину (и стиральную, и авто), на квартиру и на черный день.

В нашей части, в оперативном отделе, служил очень интеллигентный полковник. В один день (благодаря связям наверху) его отправляют в качестве советника в одну африканскую страну. Этот хороший человек, как все мы, начинает экономить. Пита-ется килькой в томатном соусе и черным хлебом, которые привозили часто летаю-щие туда наши экипажи. Интеллигентный, не пьющий человек, привыкший питать-ся хорошо, заполучил язву желудка примерно через год. Надо было срочно делать операцию, но в этой стране рыночные отношения действовали давно, и за лечение надо было платить. Попытки доказать, что в СССР медицинское обслуживание бес-платно, не нашли сочувствия у проклятых капиталистов. Полковник отказался по-купать даже таблетки. Наступил черный день в прямом смысле. Многих постигла такая же судьба. Я этих людей не осуждаю, потому что неизвестно, как бы вел себя я сам. Может быть так же.

Мы получили командировочные, поэтому кое-какие деньги у нас были. Вокруг стоят дети, держащие за спиной уже своих детей. Купив с десяток булочек и не-сколько бутылок кока-колы, я попытался решить гуманитарные проблемы, но на-прасно – желающих покушать оказалось намного больше, чем у меня денег. Все плохо одеты, а большинство босиком. Раздосадованный неудачей, я достал из кар-мана пузырек с нашатырным спиртом, который всегда был у меня, как у самодель-ного эскулапа, и понюхал для облегчения дыхания носом. Всем юным эфиопам, ок-ружавшим меня, показалось, что это что-то неплохое и тут же попросили дать им тоже понюхать. Проба прошла удачно, и пришлось попросить всех стать в очередь. Встало около 50 человек, в том числе и 8 взрослых. Просил мам, которым было по 13-14 лет, перед нюханием детям отломить зеленые сталактиты, торчащие из носи-ков. Часть населения Эфиопии задышала носом вновь. Нашатыря хватило бы еще надолго, но очередь угрожающе быстро росла. Пришлось и эту акцию Красного Креста закруглять, пообещав “потом” еще сеанс повторить. Наш представитель Аэ-рофлота рассказал, что в каждом магазинчике, расположенном вдоль дороги, оказы-вают все присущие капиталистической цивилизации услуги, включая и сексуальные. Убеждаться в этом мы не стали.

Ожидание встречи с Индией и ее вековой культурой подобно ощущениям как перед пересечением экватора. Только в калейдоскопе можно увидеть так быстро ме-няющуюся красивую мозаику. Бомбей разительно отличается от Аддис-Абебы, но в Индии много общего с Эфиопией во всеобщей нищете. Нас поселили в отель “Хори-зонт” с бассейном и шведским столом. Через день после нашего прибытия этот стол отменили до нашего отлета. А жаль. Рядом с немногими красиво убранными вилла-ми угнетающие нищета и грязь. В обеденный час слон, перевозящий под управлени-ем индуса огромные куски угля, останавливается. Есть ни ему, ни его погонщику нечего. Слон останавливается принципиально, и заставить его работать в обеденный перерыв бесполезно. Поэтому босой и полураздетый погонщик слезает с повозки и, чтобы не хотелось есть, ложится на асфальт, положив на живот кусок угля. Так же на улицах лежат священные животные – коровы, а может быть и не менее священ-ные черные свиньи. Попадаются прохожие с обезьянками на поводках, которые, при попытке сфотографировать обезьян, требуют денег. Показали нам храм любви, где в объемных фигурках показана вся самахутра – 400 способов соития. Много подоб-ных изделий в продаже, а также украшений из камня. Продаются украшения с изо-бражением свастики, но это означает совсем не то, что означает фашистская. Ин-дийский океан был первый, в котором я отказался искупаться из-за того, что он ху-же помойки. Кстати, при полете видели ужасную картину пожара на большом пас-сажирском корабле. Нигде поблизости помощи ему не было. Мы сообщили по радио авиадиспетчеру. На набережной сидят индусы с отметкой “нижней расы” и дразнят гремучих змей. Один устроился под окнами отеля и бросал младенца через бамбу-ковое кольцо, утыканное кинжалами. Чтобы он прекратил свое преставление, я сбросил с 12-го этажа, где мы жили, все имеющиеся у меня консервы, печенье и мы-ло. Он действительно прекратил выступление, только на время, пока собирал по-дарки. Индийцы спокойнее других народов, проживающих за экватором. Не смотря на то, что везде присутствуют изображения любовных игр, мне показалось, что они целомудренны.

Непосредственно перед посадкой во Вьетнаме (аэропорт Хо-Ши-Мин) прошла мощная пыльная буря. С высоты более 10000 м было видно большую территорию, окрашенную в желто-коричневый цвет. В этих широтах погода меняется резко, и са-дились мы уже при прекрасной погоде – светло и тихо. Поселили нас в экзотических условиях. По стенам тек водопад и стремительно подобно молнии бегали хамелео-ны, многократно меняя окраску, в зависимости от того, какого цвета поверхность, на которой они оказываются при короткой остановке. Начавшиеся процессы развала нашей страны влияли и на отношение к нам. Ранее благодарные за оказывавшуюся помощь вьетнамцы принимали нас как братьев. Теперь же чувствовалась какая-то напряженность, выражающаяся в вопросах о международном положении, об отно-шениях СССР и США и значительным уменьшением помощи Вьетнаму.

Полеты за границу производились под флагом Аэрофлота. Опознавательные надписи на наших самолетах были нанесены на заводе. Форма одежды у нас была тоже ГВФ, а заграничные паспорта были общегражданскими. Все, кому нужно бы-ло, знали, кто мы есть. С дозаправкой в Карачи прилетели домой, и началась обыч-ная работа.

Летающие в ВТА люди были у истоков челночного движения. В связи с поле-тами во все точки огромной страны, они привозили из командировок (как все ко-мандированные) подарки для жен, женщин, для начальников – дыни, всякие фрук-ты, рыбу и все, что нельзя было купить из-за дороговизны или полного отсутствия по месту проживания. Были случаи, когда привозили холодильники, сделанные в Москве, но купленные в сельхозмаге в каком-то кишлаке. Спрос и предложения росли быстро. Начали практиковать бартер и излишки привезенного реализовыва-лись с наваром. Советская власть считала эти операции нарушением закона и паде-нием морального облика строителя коммунизма, а сам процесс купли продажи счи-тала спекуляцией, особенно когда эта деятельность превратилась в международную. Власть всячески боролась с челноками. С уходом советской власти изменились ко-ренным образом и законы, и подход к их исполнению – мораль строителя комму-низма была затерта вместе с понятием “коммунизм”. Понятия “мораль” и “совесть” осталиcь в памяти “совков”. Рыночные отношения быстро меняли и человеческие отношения. Однажды полковник, заслуженный летчик-испытатель, спросил у пра-порщика, летавшего в нашем экипаже бортовым радистом, где можно купить такие же чехлы, какие были в его машине. Он, демонстративно уронив бумажник, наби-тый двадцатипятирублевыми купюрами, ответил: “Товарищ полковник, вам они будут не по карману». Это не анекдот – поменялись все прежние понятия о том, как относиться людям друг к другу. В пору было пересмотреть все воинские уставы – честь надо отдавать не тому, кто старше по званию, а тому, у кого больше денег. Я лично присутствовал при покупке майорского звания за молочный бидон с темно-синей нитрокраской и один подвесной топливный бак от истребителя у порученца Министра обороны Гречко. Сознаюсь, что был и остался совком, да и гены, которые позволяют делать из “щетины золото”, у меня напрочь отсутствуют. Поэтому я ез-дил на “Москвиче” 27 лет. Наступило время, когда все можно было получить, бла-годаря рыночным отношениям. Добывать первоначальный капитал я не научился, и можно было о продвижении по службе забыть.

Вдруг при полете с Министром обороны на Дальний Восток командир части, ко-торый летел с нами в качестве командира корабля, посоветовал мне обратиться к порученцу с просьбой о помощи. Когда я отказался, он спросил: “Космонавт, а по-чему вообще ты до сих пор задержался в праваках?” Я ответил, что этот вопрос не ко мне, а больше к нему. Он сказал, что давно надо было “прийти к нему и попро-сить”. Откровенно я изложил мое понятие о продвижении по службе: просить долж-ность, звание и награды неприлично. Просить можно квартиру или отправить тебя на передовую. “Раз ты такой принципиальный, по прилету домой напомнишь мне об этом разговоре. Пойдешь командиром корабля на Ан-26”. Попытка поклянчить возможность полетать командиром на самолетах Ил-14 или Ту-124, которые я уже знал, была пресечена решительно. Мне было уже около 40 лет, я летал на современ-ном лайнере, и повышение в должности выглядело как понижение в летной работе. По этой причине после возвращения с задания (да и надеясь, что разговор забыт) я не обратился к командиру бригады генералу Тимофееву с напоминанием о разгово-ре. Однако у командира была привычка выполнять свои обещания. Мой товарищ, командир эскадрильи Ан-26, сообщил мне, что по распоряжению командира части уже составлен план переучивания меня на Ан-26. Приказ не обсуждается, и я без эн-тузиазма начал изучать Ан-26. В это время сменился командир части, и мою фами-лию в плане переучивания сменили на другую. Как объяснил мне командир части, на летчика, молодого выпускника “по звонку”. Впервые во мне разбудили интерес к тому, почему же я такой старый и глупый, как примерно: “Почему же ты такой ум-ный и такой бедный?” Но через год мне объяснили, что я теперь уже не подхожу по возрасту. Все сошлось. Сделал попытку перейти на “землю“ в отдел перелетов ВВС, но у меня открытым текстом запросили такую сумму, которую я, уйдя добро-вольно с летной работы, не смог бы оправдать в течение десяти лет.

За время своих честолюбивых устремлений, по настоянию отцов-командиров, я совершенствовал свою личность – вступил в ряды КПСС. Хочу сказать, что это со-ответствовало моим устремлениям тогда и сейчас – я об этом совсем не сожалею. Рыночные отношения постепенно вытесняли человеческие, и я почувствовал это непосредственно на себе. При полетах за рубеж количество разных сопровождаю-щих и проверяющих возрастало многократно. Когда однажды одному полковнику сказали, что и сидеть уже негде в самолете, он ответил: “Я согласен туда и обратно сидеть на толчке”. Иногда членов штатного экипажа высаживали накануне вылета. Были случаи, когда, между прочим, отличный специалист и хороший человек в со-лидном возрасте и в звании полковника в должности инженера части, летел вместо механика самолета, залезал на плоскость самолета для заправки.

Пришла и моя очередь – на мое штатное правое седло однажды сел зам. коман-дира части. Я воспринял это нормально – надо, так надо. Но вдруг, в связи с тем, что делегация была официально-государственной, самолет должен вылетать из Шере-метьево-2. Для перегона самолета у “правого” зам. командира части времени не бы-ло, и подключили, не вписав даже в полетный лист, меня.

Командир корабля (Сапожников Б.И.) отлично знал матчасть и летчик был, как говорят, от Бога. Я не уверен, что проверяющий знал Ил-62 так же хорошо, как ос-тальные несколько типов самолетов, имеющихся в части. На высоте более 8000 мет-ров проверяющему показалось, что прибор, контролирующий работу высотной ап-паратуры, показывает значительный перенаддув. Самолет находился в зоне воздуш-ного управления Берлина, и воздушная обстановка, как обычно, напряженная. От команды “Перенаддув!” возникает паника. В нарушения требований Руководства по летной эксплуатации производятся действия, которые могли привести к реальному тяжелому летному происшествию. Когда я немедленно пришел в пилотскую кабину при вертикальной скорости снижения 75 метров в секунду и попытался подсказать командиру, что нельзя на высоте 8000 м немедленно разгерметизировать самолет открытием форточки, что самолет оборудован специальными клапанами, которые находятся в управлении помощника командира корабля, меня “ушли” вон. Я прика-зал одеть всем, находящимся в пассажирском салоне, кислородные маски и при-стегнуться к сидениям.

При “разборе полета” через несколько часов после посадки все удивлялись, как это все получилось и как, к счастью, хорошо кончилось. Я открыто, но грубовато, объяснил это плохим знанием Руководства по летной эксплуатации.

Отсутствие способностей к бизнесу принесло свои плоды – у меня стало больше свободного времени. В перерывах между нарядами (нарядов стало больше, чем по-летов) я продолжал увлекаться игрой в волейбол и достиг такого уровня, что был признан “королем американки”. Это способ игры в волейбол одного против любого количества противников, только по правилам “американки”. Занялся чеканкой. На-клепал более 200 чеканок, и по настоянию ценителей в Доме офицеров была орга-низована авторская выставка моих работ. В одной газете она была названа “Чекан-ной музыкой”. Когда я прочитал отзывы о моем “творчестве”, где меня сравнивали с великими художниками, я не медленно бросил это занятие, чтобы не бросать такую серую тень на настоящих художников. Частично изготовил и освоил работу на раз-ных станках (деревообрабатывающие: фрезерный, строгальный, долбежный, цирку-лярный), токарные (фрезерный, строгальный, шлифовальный, по дереву), гравиро-вальный, обрезной (а позже он стал “болгаркой”). Приобрел и освоил электро и га-зосварку. Имея автомобиль “Москвич”, который постоянно требовал ремонта, и не имея на это средств, я освоил кузовной ремонт и покраску, даже немного подраба-тывал. Увлекался фотографией – был нештатным корреспондентом “Красной звез-ды”, где печатались мои некоторые работы. Вел фотокружок с солдатами. Занимал-ся авиамоделизмом и запуском, наравне с пацанами, ракет. Научился ломать, разби-рать швейные машины, а потом и разбираться в них (имел 5-й разряд по ремонту). Научился сносно даже шить. Постоянно совершенствовал медицинскую практику, хотя с Гиппократом вместе не служил.

Воспитал сына, дослужившегося до звания инженер-подполковника ВВС, и за-мечательную красавицу и комсомолку дочь. Имею двух внуков.

С легкого почина полковника Филатенкова получил неофициальное звание “за-служенный правый летчик” (ЗПЛ) (им полковник удостоил меня, когда я благопо-лучно сел ночью, да еще при закрытой шторке – проверяющий забыл ее убрать), ко-торое, не смотря на официальную должность - помощник командира специального корабля особого назначения, прилипло ко мне основательно. За эти заслуги мне бы-ло присвоено звание летчика второго класса. Выполняя обязанности правого летчи-ка, я всегда ощущал себя не приложением к правому сидению, а помощником ко-мандира корабля. Летчик, в том числе и правый, должен беречь свою драгоценную жизнь. Только тогда будут живы и здоровы люди, доверяющие ему такие же и не менее драгоценные жизни, будет цел и самолет.

Если бы посадки самолета производились строго по присвоенному минимуме погоды летчику и аэродрому, катастроф было бы меньше, но и выполненных зада-ний было бы намного меньше. Поэтому посадки (да и взлеты) реально производятся при погоде ниже минимума. Современное оборудование самолетов и опыт летчиков, возможно, создают условия для пересмотра этого вопроса. Перед предстоящей по-садкой в сложных метеоусловиях летчику напоминают, что в случае неудачного за-хода на посадку надо уйти на второй круг, а если погода оказалась ниже его мини-мума – уйти на запасной аэродром. Теория правильная – она написана кровью, но практическое выполнение сопряжено с чувством личной неполноценности (очень ошибочным), да и неточно выполненное летное задание влечет специфическое от-ношение часто непростых пассажиров и своего начальства.

Меня, как ЗПЛ, стали сажать к только начинавшим осваивать самолет.

С таким командиром, моим однокашником, хорошим и любящим летать летчи-ком, заходим на посадку на аэродроме Кшива (Польша) в реальных сложных метео-условиях. Руководитель полетов знает уровень подготовки летчиков и, из лучших побуждений, дает немного проще условия погоды. Об этом знаем и мы. При этом заходе в реальных сложных метеоусловиях у командира отказывает прибор “курса”. Я, штурман и руководитель полетов подсказываем ему, все более настойчиво делаем это по мере снижения, но он упирается и не хочет изменить курс и подвернуть впра-во. Когда на высоте 30 метров мы вышли из облаков и оказались левее полосы мет-ров на 50, я посоветовал уйти на второй круг. Решение командира: «Садимся, обсу-ждению не подлежит!» Но высота становится все меньше и меньше, значит и крен можно держать все меньше и меньше, чтобы не чиркнуть землю. Все больше поса-дочной полосы остается сзади. Несмотря на требование: “Отпусти штурвал”, я не даю уменьшиться расстоянию от консоли плоскости до земли менее 5 см и советую вместе со штурманом уходить на второй круг. Решение садиться оказывается силь-нее инстинкта самосохранения. Посадка, реверс, экстренное торможение и останов-ка за 12 метров до конца четырехкилометровой полосы. Руководитель полетов (РП), на всякий случай, поднял заградительную сетку, которая нашу массу вряд ли бы задержала. РП спокойно говорит: ”Рулите на 180 по ВПП”. В данном случае совет РП надо было воспринимать как команду, но шлея, попавшая моему другу куда-то не туда, заставляет его освободить полосу на последней РД. При эксплуатации аэро-дрома базирующимися местными самолетами она не используется. Да и мы ранее из-за большой длины ВПП никогда по ней не рулили. На параллельной полосе РД была организована стоянка самолетов-истребителей и Ил-28. Ил-62 при размахе крыльев в 45 метров не мог прорулить, не повредив свой и другие самолеты. Я док-ладываю командиру, что справа самолет не проходит. Командир говорит: “Ты что, не видишь, один прапор показывает, что плоскость проходит?” Я говорю, что потом этого парня, чтобы приложить к рапорту, никогда не найдешь, да и пользы в этом уже не будет. РП дает команду: “Выключайте двигатели, я сейчас пришлю машины для разгрузки почты на месте”. Мы все равно пытаемся потихоньку рулить дальше. На земле суматоха, и люди вручную пытаются спасти свои самолеты, оттаскивая их на безопасное расстояние. Решил эту проблему местный инженер полка, поставив свой УАЗ перед самолетом. По просьбе экипажа, пригрозившему заявить по прилету отказом летать с ним, я попытался поговорить с командиром, но безрезультатно. Я понял, что это прозвенел мой звонок. Надо завязывать с полетами, а ему я посовето-вал полечиться. Я оказался в сложном положении: о таком случае надо ставить в из-вестность командира эскадрильи, но…заложить друга тоже нехорошо. Меня выру-чило то, что в каждом экипаже находились “специальные люди”, которые довели до сведения тех, “кому нужно”. Если быстро уходить, то это бегство, и я продолжал служить и летать.

Были случаи трогательной заботы некоторых отцов-командиров.

Когда погиб отец (попал под торчащую проволоку из проходящего товарного поезда), я обратился к командиру АЭ. Прежде чем подписать рапорт, он попытался убедить меня, что ехать бесполезно: “Все равно ты опоздаешь, и изменить все равно нельзя… отошли лучше денег”. Я сказал, что это даже слушать неприятно. Долго совещались у командира части, но начальник политотдела прекратил торговлю на-счет того, на сколько дней меня можно отпустить. И все равно, выдавая мне отпуск-ной на 7 дней (по закону), комэск добавил: “Пойми, работы много. Постарайся бы-стрее закончить все дела и приезжай”.

В Остафьево, кроме нашего полка, базировалась отдельная эскадрилья ВМФ на Ил-14. Командир эскадрильи брал меня на должность командира корабля, но личное дело отказались переслать в штаб ВМФ и пообещали вскоре повышение. Этого я ждал напрасно в течение 27 лет. Ф-252

Летом я ухожу в очередной отпуск. Путевку на Юг (Адлер) мне не дали, а я ее “достал”, как все дефицитное тогда. Через пять дней мне надо было прибыть в Ад-лер, но…не повезло – я порезал палец на руке. Пришлось обратиться к врачу. За-штопали порез и временно положили в госпиталь. Через 1-2 дня доктор, смеясь, со-общил мне, что мои командиры интересовались, не был ли я с “запашком” и даже настаивали написать в выписном листке, что “есть такое подозрение”. Никогда по-водов думать так я не давал. Я понял все, когда “второй отец” позвонил мне и ска-зал: “Раз ты теперь летать не сможешь, мы берем на твое место делового мужика”. На третий день меня посетил заботливый врач В.Шалак: “Теперь тебе путевка не нужна. Я уже обещал ее другому человеку”. Хирург Виктор Бизаевич возмутился такой трогательной заботой и выписал меня через 5 дней без ограничений в купа-нии. Заботливые (оба) командиры, к несчастью, вскоре после ухода на пенсию от перебора умерли. Шрам на пальце почти незаметен, но шрам в душе иногда чувст-вуется.

В спецшколе, когда я увлекался химией, мы делали мини-ракеты из папирос “Беломор-канал”, набивая их изготовленным мной дымным порохом. Эти ракеты запускали на нитке, привязанной к люстре. Конечно, это из области хулиганства, но при разборе этого безобразия один начальник, потрясая моим тощим личным делом, заявил: “Я вижу твою черную душу, потому что ты был на оккупированной терри-тории”. “Можно подумать, что это не он оставил ту территорию в оккупации, а я, трехлетний ребенок, сам убежал туда”. Подполковник Чернышев М.И. осадил этой мыслью ст.л-та Редько В.Т. И, слава Богу, химию я забросил не от страха, а от убе-ждения Чернышова Михаила Ивановича, что так делать не хорошо.

Вызывают к начальнику политотдела полковнику Федорову. Явился. Он гово-рит: “По поручению командования части я Вас поздравляю. Мы добились – можете вести сына в детсад”. “Большое спасибо, но…” “Только без “но”. Самая большая Ваша благодарность – добросовестное отношение к службе, как и до этого”. Я ему доложил, что сын уже учится в третьем классе в школе. Когда повнимательнее рас-смотрели мой рапорт, написанный лет 5 назад и в котором поставил в моем присут-ствии начальник политотдела свою последнюю подпись, было множество разных “не возражаю”, “ходатайствую”, “удовлетворить”, “рассмотреть”. Путь в детсад был очень тернистый, и рапорт ходил все эти годы по всем инстанциям гарнизона. Я торжественно пообещал и дальше служить “добросовестно” и выполнять свои слу-жебные обязанности лучше некоторых других.

Я не раз уже упоминал о влиянии рыночных отношений на человеческие. Буду-чи уже на пенсии, я по неосторожности принес жертву (безымянный палец левой руки) одному из своих увлечений – деревообработке. На Чкаловской, кроме военно-го госпиталя, в нерабочее время обращаться некуда. Пошел в госпиталь. Дежурный врач потребовала показать военный билет (право обращаться за медицинской по-мощью в госпиталь) и паспорт (наличие прописки) – все это, кроме пальца, висяще-го на куске кожи, было у меня с собой. Этот подполковник м/с, наверное, как и я, не служил с Гиппократом и в помощи отказал, так как с собой не было полиса. Время шло, кровь текла, пока сопровождающие меня люди не принесли полис. Оказывает-ся, без каких-то частей тела можно обходиться, но без полиса (по которому можно получить какие-то деньги с государства) обойтись нельзя.

Вспоминаются и курьезные случаи. При пролете траверза Варшавы на самолете Ту-124 борт-инженер – хороший специалист, но с немного порушенной психикой из-за чрезмерного употребления алкоголя (подпольная кличка из-за выбитой кому-то по пьянке челюсти “стоматолог”) вдруг бледнеет и, округлив глаза, кидается к приборной доске и пытается что-то сделать. Я взял его за руку и спросил: “Толя, что ты хочешь сделать?” “Нам сейчас будет конец”,- ответил он. Заключение это он сделал, когда увидел на приборах расхода топлива разницу между плоскостями больше критической, после которой самолет может свалиться на крыло. Мы реши-ли, что раз при таких показаниях самолет ведет себя устойчиво (предварительно еще раз сверились с Руководством по летной эксплуатации), полет можно продолжать, а командир корабля правильно решил произвести посадку на ближайшем аэродроме. Прилетел самолет с бригадой технического состава, очень благодарного за возмож-ность побывать за границей. Обнаружилось позже, что из-за замерзания отказал указатель уровня топлива одной из групп топливной системы.

Подобный “забавный” случай произошел при полете на Ил-62. В полете я обна-ружил задымление снизу в туалете. Дым быстро поднимался и был запах проводки. Я доложил командиру части, летевшему в качестве проверяющего. По его команде и под моим чутким руководством механики попытались проникнуть к тому месту, откуда появился дым. Из-за плотной загрузки почтой проникнуть под передний туа-лет оказалось невозможным. Было принято решение произвести немедленно посад-ку на ближайшем аэродроме. Сели при эскорте десятка пожарных машин. Когда от-крыли грузовой отсек, из него дым повалил, как из трубы. Быстро освободили отсек от почты, и дым вышел полностью. Генерал говорит: “Ты что же, космонавт, поднял панику? Пожара-то нету”. Я сказал, что доложил только обстановку, а решение о посадке принимал не я. А он на это возразил: “А ты знаешь, что такой даже как Ил-62 самолет сгорает за 5 минут”. Согласно закону, наш экипаж домой забрал вы-званный другой самолет, доставивший комиссию, довольную тем, что все закончи-лось благополучно и опять-таки тем, что они побывали за границей. По запаху об-наружили и сняли один агрегат и отправили в исследовательскую лабораторию в Люберцы. Там этот агрегат разобрали так, что, наверное, и Бог не смог бы собрать обратно, но никакой неисправности не обнаружили. Хотя все видели клубы дыма, выходившие из багажного отделения, но подумали, что он погрезился одному мне. Через какое-то время оказалось, что сгорел дроссель лампы дневного освещения, а устройство вентиляции воздуха в самолете устроено так, что сначала воздух засасы-вается вниз, а потом подается вверх.

Вспоминая полеты, я думаю, что при полетах в разные страны (кроме того, что там вокруг одни шпионы и провокаторы) надо знакомить людей, хотя бы вкратце, с историей, культурой и обычаями этих стран. Я окончил курсы английского языка, но мне было запрещено даже вести радиосвязь на этом языке и через годы, при от-сутствии практики, мои знания стали на уровне “здравствуйте – до свидания”. У ме-ня были разговорники стран, куда мы летали, что вынуждало некоторые службы думать, не собираюсь ли я слинять куда-нибудь. При общении с людьми любой на-циональности очень ценится интерес к их культуре и обычаям, только не нужно ин-тересоваться уровнем жизни и политическими взглядами.

Странно смотреть, когда ранее “воинствующие атеисты” целуют иконы, кре-стятся и держат свечи в церкви. Однажды я отказался под “гип-гип ура!” стоя вы-пить стопку за такого человека, только что упавшего с моста и залезшего на БТР, чтобы потом наделать много “загогулин” и сделать столько “рокировок”, что в тече-ние многих лет страна не может прийти в себя. Это было в аудитории, где присутст-вовало 150-200 человек, не получавших денежного содержания в течение длитель-ного времени. Однако на меня обиделись некоторые друзья.

Расскажу и еще об одном случае, который приблизил принятие решения закон-чить летную практику. Производится проверка техники пилотирования ночью за шторами. Ночь светлая и штиль. Инструктор тот же, что и в прежних курьезных случаях. В молодом возрасте я увлекался не только химией и аэродинамикой, но и логикой и психологией. Поэтому у меня имеются пять дипломов об окончании уни-верситета марксизма-ленинизма. Хотя к этому времени инструктор был уже коман-диром эскадрильи, но психологические данные природой изменить сложно. Он ос-тался таким же несколько замкнутым и способным “отключиться” от внешнего ми-ра. Возможно, что его беспокоили какие-то личные неурядицы (вероятнее, семей-ные). В нирвану он погрузился сразу после взлета, сложив накрест руки на груди. На прямой после ближнего привода мы вышли точно по курсу и глиссаде. При этом инструктор позу не изменил и шторку не открыл. По спокойному поведению и от-сутствовавшему взгляду я понял, что полет идет нормально, но когда штурман уже стоя, наклонившись к уху инструктора, громко доложил: “Высота 6 метров!” Он от-ветил: “Я не глухой и нечего кричать в ухо”. Как в начале обучения в училище, я переношу взгляд вправо и, сколько позволяет шторка, вперед. Ориентируясь по ог-ням ВПП, выравниваю, мягко садимся, тормозим, используя реверс и тормоза, и по огням полосы выдерживаю направление по центру полосы. Освободить полосу за шторкой я не смог и когда остановился, то получил замечание за то, что не освобо-дил ВПП по предпоследней рулежке. Когда выяснилось, что этого не мог сделать потому, что шторка закрыта, инструктор сделал вид, что он пытался ее открыть, но она заела. За технику пилотирования я получил отлично. И удивление: “Как же смог сесть за шторкой?” Ф-253

Кроме приключений, связанных с летной работой, вспоминаются и наземные случаи. При срочном перебазировании части из Шереметьево на Чкаловский не бы-ло готово здание для штаба, и все службы размещались в ангаре. Помещение для дежурного по части разместили в туалете. Я принимаю смену от капитана, сижу за столом спиной к входу и знакомлюсь с документацией. Мой сменщик готовится к сдаче оружия. Вынув обойму, он посчитал патроны. Вставляет обойму (я это слы-шу) и, передернув затвор и подняв вверх ствол, нажимает на спусковой крючок. Грохнул выстрел. Я поворачиваюсь и спрашиваю: “Ты что чудишь?” Он опускает пистолет почти вниз и растерянно говорит: “Я же только хотел разрядить пистолет и нажал на курок”. Показывает, как он это сделал, и производит второй выстрел. По-падает в ножку стула, на котором я сидел. Я удивляюсь своей реакции – быстро встал и забрал у него пистолет, так как можно было нажать еще шесть раз.

Из всего рассказанного не надо делать вывод, что все плохо, и все вокруг плохие люди. Это хорошие люди, попавшие не в лучшую ситуацию. В настоящее время, благодаря “рыночным отношениям”, люди меняются (и не всегда в лучшую сторо-ну) и, естественно, и отношения людей друг к другу меняются. Заметно от этого ухудшилось положение и с безопасностью полетов – меня этот вопрос волнует больше всего. Дело не только в старении матчасти, на первое место выходит “чело-веческий” фактор. Этот нечеловеческий, а вернее - бесчеловечный фактор позволяет разбиваться из-за перегрузки, взлетать на неисправном самолете, любой ценой (даже ценой собственной жизни и жизни пассажиров) производить посадку или взлет, из-за экономии топлива не обходить грозу, куда рекомендует земля, а пытаться обойти ее на высоте, на которой самолет не может летать. Мы говорим: “Разбился перво-классный летчик” и т.д. При выясненной причине проще (хотя бы для летного со-става) открыто заявить: “Летные законы никому нарушать нельзя. Воздух и самолет не прощают грубые ошибки, даже опытным и знаменитым”.

Все хорошо, что хорошо кончается. Перспективы все кончились.

Во время очередной врачебно-летной комиссии я попросил доктора написать соответствующую списанию медицинскую характеристику. Так как к этому времени никаких зацепок у медиков не было, мне было отказано. Проект медицинской ха-рактеристики я написал сам, когда приехал в ЦНИАГ для списания с летной работы, и ушел на заслуженный отдых – на пенсию. Начал собирать марки, значки, гайки и болты и думать о смысле жизни.

Полеты закончились, но мечта стать летчиком сбылась. Судьба сложилась очень удачно и, несмотря ни на что, я остался жив и, учитывая износ, относительно здоров и счастлив.

И главное – жизнь продолжается.

Количество просмотров - 359
Поздравляем с днем рождения




Новости форума БВВАУЛ



Объявления

Объявления подробнее

Новые страницы

Новые страницы подробнее

Новости

Новости подробнее

Популярные страницы

Популярные страницы подробнее


Яндекс.Метрика
.