Владимир Витязев.

Полковник, военный летчик первого класса.

Моя колея в авиации.

Если б нам не помогала память,
Не гасила прошлое вдали,-
Всё пройдя, что пережито нами,
Мы бы жить, наверно, не смогли.
Лев Ошанин

ВОЙНА! Когда не исполнилось ещё и пяти лет, это слово представ-ляло собой некую абстракцию. Какая война, если вокруг практически ничего не изменилось. Родители так же работали, мы целый день проводили в лесо-полосах и огородах. Чуть позже изменения в жизни людей стали заметны да-же тем, кому по утрам помогали надеть штаны и утирали нос. Часто в сосед-ских домах слышались стоны и рыдания людей, провожавших мужчин в ар-мию. Как-то внезапно изменилась одежда людей – пропали краски, она стала преимущественно мрачных серых и черных тонов. Разговаривать люди стали тише, порой переходя на шепот, даже если эти разговоры происходили в сте-нах дома. Прошла ещё неделя, и в городе можно было наблюдать наклеенные на окна крест – накрест полоски бумаги или светлой ткани. Ещё через неде-лю в городе был введен режим строжайшего затемнения с наступлением темного времени суток. Стали пустеть полки в магазинах, появились очере-ди, особенно за продуктами. Появились проблемы с электроснабжением. Улица Интернациональная, где жила наша семья, фактически была не ули-цей, а рядом домов – границей поселка. Далее шли наши огородные участки длинной около двухсот метров, потом лесополоса шириной около ста метров и ограничивалась территория поселка железной дорогой. В конце июля все вокруг, как по команде, начали строить «бомбоубежища» на территории ого-родов. Строили по принципу «кто во что горазд». Наше убежище строилось на удалении около 50 метров от дома и представляло собой яму размером 2 х 3 метра, глубиной около двух метров. Яму накрывали тем, что под руку по-пало. Наша была накрыта сорокамиллиметровыми досками с насыпанным на них полуметровым слоем земли. Вход закрывали деревянным щитом. Внутри этого убежища находилась скамья, два старых ватных матраса, бидон с во-дой, кастрюля с сухарями и керосиновая лампа. Вот и всё «бомбоубежище»! Оценивая сегодня состояние этого спасительного сооружения, можно пред-положить, что при малейшем сотрясении грунта стены и перекрытия были бы обрушены, и все, кто в нем находились, были бы обречены. Ну, может быть, сухари остались бы целы. Эти фортификационные сооружения больше подходили в качестве семейных могил.

Всё это время семья находилась в напряженном ожидании повестки о мобилизации отца. Он продолжал работать в инструментальном цехе заво-да «Ростсельмаш». По его рассказам, в цехе осталось не более половины ра-бочих, остальные были призваны в действующую армию. Всех рабочих ин-тересовал вопрос – когда наступит их очередь. Добровольцам из числа ос-тавшихся, среди которых был и мой отец, мягко, но настойчиво рекомендо-вали ждать. Многие откровенно не понимали – почему молодых, здоровых мужиков не призывают в армию? Чего ждут?

В августе в городе прозвучали первые сигналы воздушных тревог, которые подавались заводскими гудками, сиренами и дублировались по ра-дио. Жутко было слушать эту какофонию, и первые два-три раза мы прята-лись в своей яме. А потом и мы, и соседи плюнули на эту беготню, особенно по ночам, и из дома больше не выходили.

Бомбить Ростов фашисты начали в первой декаде августа. Было слышно только уханье взрывов где-то в городе в районе аэропорта, но ре-зультатов этих бомбардировок мы не видели. Как потом выяснилось, первые удары наносились по мостам через Дон и району железнодорожного вокзала. Немецких самолетов мы не видели.

К этому времени стала ясна причина того, почему оставшихся ра-бочих не стали призывать в армию. «Ростсельмаш» готовился к эвакуации, производственная деятельность была прекращена, а станки и оборудование готовились к погрузке и грузились на железнодорожные платформы.

Отец объявил нам, что необходимо готовиться к отъезду. Когда? Каким образом? Эти вопросы до определенного срока оставались без ответа. Даже тогда, когда за нами приехала автомашина, мы ещё не знали, куда же мы поедем.

Наш багаж состоял из трех мешков с одеждой и одеялами, двух че-моданов с бельём, рюкзака, доверху наполненного соленым салом, неболь-шого мешка с картофелем, мукой и чесноком и наволочки с пятью буханками хлеба.

На территории завода все железнодорожные пути были забиты платформами со станками и оборудованием, вагонами–теплушками. Что из себя представлял вагон-теплушка? Это был обычный грузовой вагон с че-тырьмя небольшими зарешеченными окнами. По обе стороны вагона были устроены трехъярусные лежаки с матрасами и подушками.

В каждом вагоне были установлены: печка-буржуйка, бак с водой, большой пятилитровый чайник и в одном из торцов вагона – подобие туале-та, около которого находился ящик с углем и дровами.

Погрузились, разместились и приготовились ехать незнамо куда, но не трогались с места ещё очень долго. Потом поступила команда быть в два-дцатиминутной готовности, и все, как по команде, выскочили из вагонов. Ча-са через три поступила команда: «По вагонам» и минут через 30 состав тро-нулся в неизвестность. Когда переправились по мосту через реку Дон, стало ясно, что направляемся куда-то на юг. Через несколько часов прозвучал сиг-нал: «Воздушная тревога». Все действовали строго по инструкции, но ника-кого налета на состав не было. И только когда подъехали к станции Тихо-рецк, поняли, что целью фашистских летчиков был этот железнодорожный узел. Едва прошли стрелки станции, как состав остановился, и по радио объ-явили, что стоянка продлится два часа. Люди вышли из вагонов. На нашем пути лежал вагон с соседней ветки, который выбросило сюда взрывом авиа-бомбы.

И тут произошло нечто. На одной из соседних веток были обнару-жены две железнодорожные цистерны. Под одной из них была огромная лу-жа, а из другой цистерны из небольших отверстий струилась какая-то темная жидкость. Чья-то осторожная дегустация и вывод – в поврежденных цистер-нах – вино. Далее последовала лавина, лавина людей, кинувшихся к этим цистернам, из которых настоящее вино в прямом смысле слова уходило в пе-сок, то бишь, в гравий. Какая русская душа выдержит такое зрелище. В од-ной цистерне зияла огромная дыра, из которой содержимое, очевидно, выли-лось за считанные минуты. Это под ней была огромная лужа. При желании в дыру можно было просунуть ведро. Мгновенно были освобождены бачки из-под воды, которые были в теплушках. Далее заполнялась вся свободная по-суда – кружки, стаканы, банки, грелки и, наконец, желудки до уровня зубов. Через полчаса к цистернам было не подступиться.

Через час здесь можно было только похмеляться, нюхая винные па-ры из пустых цистерн. Странно то, что этому откровенному мародерству ни-кто не препятствовал.

Когда поезд двинулся дальше, все мужики уже спали крепким сном, а женщины–матери с отчаянием думали, чем напоить орущих детей, изнемогающих от жажды. Хорошо, что очередная остановка на безымянном полустанке состоялась через полтора-два часа пути. И тут женщины посер-добольней стали будить своих мужиков и предлагать им опохмелиться, дабы освободить хоть небольшие емкости под воду. Ну, а у некоторых потекли настоящие мужские слезы, когда их жены выплескивали вино из вагона и сломя голову бежали к водопроводной колонке.

Надо сказать, что остановки в пути были довольно часты и про-должительны. Родители вспоминали, что продолжительность этих остановок доходила до 5-6 часов. Это было связано с большим количеством воинских эшелонов, которые двигались в сторону Ростова.

Когда проехали Минеральные воды и Прохладный, стало ясно, что направляемся мы на Махачкалу и далее на Баку. Вот здесь я впервые увидел море. Многое из того, что я рассказываю об этой поездке, я восстановил и описываю по рассказам родителей, но момент встречи с морем настолько по-разил меня, что помню его в мельчайших подробностях до сих пор. У от-крытых дверей с зарешеченными перилами столпились все обитатели вагона и с восхищением наблюдали за восходом солнца. Это было что-то невидан-ное ранее и так прекрасно, что никто не мог произнести ни слова.

Недалеко от Баку, во время длительной стоянки, подошел встреч-ный воинский эшелон и остановился. Из вагонов высыпали солдаты. Маль-чишки нашего состава в один момент смешались с солдатами, разглядывая и ощупывая их форму. Завязались разговоры и встречные вопросы.

Вопросов и ответов было великое множество. Мы откровенно лю-бовались этими солдатами – они были все как на подбор – большими, силь-ными и красивыми. Таких победить нельзя! Солдаты угощали сухарями и са-харом, а одному мальчишке из соседнего вагона, к нашей зависти, досталась блестящая пуговица со звездой. Потом мы просили у него подержать эту пу-говицу, рассмотреть, полюбоваться её блеском, и затем с сожалением воз-вращали её новому владельцу.

- Когда я вырасту, я тоже буду солдатом, и у меня тоже будет много таких пуговиц – заявил вдруг мой сотеплушник.

Николай, брат мой, сбегал в наш вагон, поговорил с мамой и вер-нулся с большим куском соленого сала и двумя головками чеснока. Отдал он это солдату, который сидел рядом со мной. В ответ солдат, поблагодарив нас, взял и посадил меня на колени, крепко прижал к себе. Теперь я уже видел за-вистливые глаза своих ровесников. Эти солдатские колени, нежное поглажи-вание моей головы и сам запах этого солдата я вспоминал потом очень дол-го.

Прибыли в Баку. Наш состав загнали в какой-то отдаленный тупик и объявили, чтобы за пределы железнодорожной станции никто не отлучался. В Баку мы простояли двое суток. Никто не знал, что и как будет дальше. Зато было организовано двухразовое горячее питание. Впервые за пять суток с момента отъезда из Ростова, нас накормили горячими супами и щами. Роди-тели и брат впоследствии упоминали о том, что именно в Баку они впервые попробовали вкуснейший суп – харчо. Этот суп стал потом любимым блю-дом нашей семьи, тем более что мать с успехом освоила технологию его при-готовления. В дороге горячей пищей были мясные консервы в комбинации с макаронами, картофелем, какой-нибудь крупой.

К концу вторых суток нашей стоянки отец поведал нам, что завтра с утра будем грузиться на паром и поплывем морем. Как на паром? Как мо-рем? Куда? Эти и другие вопросы без конца возникали и задавались постоян-но всем и вся, но однозначных ответов на них не получил никто. И лишь ко-гда погрузились на огромный паром и отошли от берега, стало известно: мы направляемся в Красноводск, что на восточном берегу Каспийского моря. Когда берег скрылся из виду, стало совсем неуютно. Тихий полдень, волне-ния моря почти не заметно, светит яркое солнце – казалось бы, комфортные условия, лучше не придумаешь. Но лица сначала у одиночек, затем у многих, стали заметно бледнеть и глаза менять размеры, форму и цвет. Равномерное, ритмичное, доводящее до головокружения колебание палубы привело к тому, что сначала одиночки кинулись к бортам, а затем их количество пошло по нарастающей. При этом к бортам бросались не только те, которых укачало, но и те, кто просто смотрел на тех, кто находится у борта.

Настроение резко пошло на поправку после того, как кто-то по-пиратски крикнул – ЗЕМЛЯ! ЗЕМЛЯ!

Здесь было объявлено, что дальше мы будем продвигаться снова по железной дороге в сторону Ашхабада. Затем стал известен конечный пункт нашего путешествия – столица Узбекистана – город Ташкент. Люди повесе-лели – заканчиваются дорожные неудобства, стук колес и постоянная тряска, сквозняки и неполноценное питание.

Ташкент встретил нас довольно приветливым, теплым и солнечным утром. Прибывших постепенно начали развозить в автобусах к местам их временного проживания. Нас поселили в спортзале одной из школ. В поме-щении абсолютно ничего не было, кроме трех внушительных стопок матра-цев под одним из баскетбольных щитов. Были выданы комплекты постельно-го белья. Впервые за много дней люди получили возможность выспаться в спокойной обстановке. И, хотя в спортивном зале размещалось около пяти-десяти человек, ничто не могло помешать нашему сну. Питались в рабочей столовой, которая находилась в ста метрах от школы. Для каждой семьи бы-ли выделены бесплатные талоны трехразового питания. Для детей в столовой выдавали молоко. Уже на следующий день обитателей спортзала начали по-степенно расселять (в основном – по частным квартирам). К исходу второго дня и отцу вручили путевку, в которой был указан адрес, куда нам надлежало перебраться. Наше будущее жильё находилось в «Старом городе» - недалеко от зоны отдыха – «Комсомольское озеро». Хозяева частного дома, довольно большая семья татар, занимали большой кирпичный дом. Нас поместили в просторном, двухкомнатном, глинобитном помещении, в котором находи-лось немного мебели, две кровати, умывальник и прочая мелочь.

Надо сказать, что приняли нас хозяева благожелательно и участли-во. Более того, даже соседи приходили и спрашивали, не нужно ли чем-либо помочь в обустройстве. Приносили и отдавали в пользование различные ве-щи, необходимые в повседневной жизни. Так у нас появилась ещё одна большая кровать, детская подвесная кроватка – для сестренки, табуретки, ча-сы-ходики, кое-какая посуда и ещё много всякой нужной мелочи. Хозяйка – Саджида Алимова – быстро сошлась с моей матерью и в первые дни они час-то, и подолгу разговаривали между собой. Надо сказать, что все в семье Алимовых прекрасно разговаривали на русском языке, с небольшим акцен-том. В основном хозяйка поведала матери об особенностях жизни в Ташкен-те, и в Старом городе в частности. Что, где, как, зачем, почему – основные темы разговоров хозяйки с квартиранткой. Эти сведения в значительной мере помогли нам в первые недели жизни в незнакомой обстановке.

Целыми днями мы носились по нашей улочке с ребятами - узбека-ми и, хочешь или нет, приходилось с ними как-то общаться. А так как они ни слова не понимали на русском – пришлось осваивать их язык. Этот процесс шел довольно быстро и успешно. Благодаря своему опыту и опыту своих русских сверстников, я впоследствии пришел к самостоятельному выводу, что освоение языков в детстве происходит быстрее и успешнее, чем у взрос-лых людей. Уже через месяц мои родители с удивлением обнаружили, что с хозяйскими детьми, знавшими русский язык, я общался на каком-то симбио-зе татарского и узбекского языков. Эти языки очень близки между собой – примерно так же, как русский, белорусский, украинский.

На третий или четвертый день отец уже вышел на работу – на завод «Ташсельмаш», который до слияния с заводом «Ростсельмаш», выпускал в основном хлопкоуборочные комбайны. В результате соединения их произ-водства с технологией производства зерноуборочных комбайнов «Ростсель-маша» получилось высокотехнологичное и массовое производство нужных для фронта боеприпасов. Производство комбайнов перешло в разряд побоч-ного.

В 1943 году я поступил в первый класс школы №90. К этому мо-менту я довольно бегло читал и немного научился писать. Смотрю на фото-графию и вспоминаю свою первую учительницу по русскому языку – Анну Ивановну (Аннаванна – так мы её называли) и себя родного – Вовочку лысо-го и белобрысого. Учителем узбекского языка был Абдул Алиев, который в течение урока не выпускал из рук толстенную линейку и наводил с её помо-щью тишину и порядок. Иногда у нас складывалось впечатление, что он, ес-ли и знает русский язык, то очень плохо им владеет. «Пенёк» - это была его кличка, которая была приклеена к нему ещё до моего поступления в школу.

Первый класс я закончил круглым отличником, за что был награж-ден. Нет, не красными революционными шароварами – это была настоящая солдатская гимнастерка с блестящими пуговицами. Их было целых семь штук, а не одна, как у моего знакомого по вагону во время эвакуации. Роди-тели были несказанно рады моим успехам в учебе, а отец сделал мне почти настоящую бляху со звездой и пристроил её на настоящий кожаный ремень. Помню, как я гордился этой гимнастеркой, на которую с завистью смотрели все соседские ребята.

В последующие годы качество моей учебы пошло по нисходящей. Нет, откровенным троечником я не стал, но отличные оценки остались лишь по узбекскому языку, физкультуре, географии, конституции СССР. Изредка мелькали в дневнике текущие “тройки”, хотя итоговых за год таковых не бы-ло, за исключением оценок по русскому языку.

Чем ещё запомнились школьные годы? Ну, конечно же, землетря-сениями, в том числе и создаваемыми нами самими.

Общеизвестно, что в Ташкенте землетрясения нередки. Они, обыч-но еле заметные, бывают практически каждую неделю. Определяются они по раскачиванию лампочек, по звону посуды (для этого в шкафу специально ставили три-четыре стакана или рюмки, касающиеся друг друга), завыванию собак и их стремлению выскочить из дома. Если землетрясение серьезнее – чувствуешь колебание почвы. На этом и играли иногда школьники во время уроков. Делалось это просто – сидя за партой, все, по условному сигналу, становились на носки, не касаясь пола пятками, и начинали быстрые колеба-тельные движения ступнями. Создавалась полная иллюзия землетрясения – все вскакивали, выбегали в коридор и, далее, во двор. Стоило одному классу пронестись по коридору, за ним следовал весь этаж, а затем и школа. А далее – беготня, шум, гам, футбольный мяч, когда несколько сотен учеников игра-ют каждый сам за себя и безуспешные попытки учителей и администрации загнать «пострадавших» от стихии «тектонических процессов». Что касается реальных землетрясений, то в Старом городе, где большинство строений бы-ло глинобитными, можно было довольно часто наблюдать внутренности до-мов и комнат из-за обрушившихся стен. Надо сказать, что местные жители привыкли к таким неприятностям, и восстанавливали статус-кво всем миром. Пять-шесть мужчин-соседей совместно с хозяевами в течение суток заканчи-вали ремонт поврежденной стены.

Запомнились и довольно частые организованные поездки в колхозы для оказания помощи в уборке урожая фруктов и нераскрывшихся хлопко-вых коробочек, которые остались на кустах после уборки хлопка комбайна-ми. На каждом кусте оставалось по две-три, иногда до пяти и более коробо-чек недозрелого хлопка, которые оставались недоступными комбайну, и руч-ной сбор которых существенно увеличивал показатели урожайности.

Сбор коробочек хлопка – тяжелая и хлопотливая работа. Каждому школьнику выделялось по две гряды, и тянулись они, казалось, до бесконеч-ности, до горизонта. Когда наполнялась заплечная корзина, необходимо было идти с ней на площадку, где мы высыпали эти коробочки в огромный гурт. К обеду руки и ноги отказывались повиноваться, и нам предоставлялся получа-совой отдых, после которого необходимо было чесать хлопковые грядки ещё около двух часов. Кормили ребят прямо в поле, и на обед привозили или суп-шурпу (острый мясной суп с какой-либо крупой и специями), или плов с ба-раниной. Узбекская пословица гласит: «Если есть деньги – ешь плов; если нет денег – ешь только плов». Хорошо, что у нас не было денег, и нам пред-ставилась возможность поглощать его «от пуза», без всяких ограничений. Только ради этого плова мы готовы были ездить на хлопковые поля в любое время.

При выездах на уборку фруктов мы прибывали сразу в импровизи-рованную столовую рядом с сортировочной площадкой. Хозяева были более прагматичны, и понимали, что работа на голодный желудок будет не очень результативной. Поэтому нам сразу вручали по огромной свежевыпеченной пшеничной лепешке и отправляли к огромной куче отбракованных персиков. В течение десяти минут мы успевали поглотить и лепешки, и такое количест-во персиков, что и смотреть на них не хотели. Минут через двадцать мы по-лучали по одной трехведерной корзине на двоих, и нам определялся участок для уборки урожая. Собирать плоды предстояло только с деревьев. После этого мы относили эту корзину на пункт сортировки и аккуратно переклады-вали урожай в деревянные ящики. В обед нас кормили одним и тем же блю-дом, и мы совсем не возражали, ибо это был вкуснейший лагман – нацио-нальное блюдо – длинная белая отварная лапша с мясной подливой. Практи-чески у всех не было возможности питаться такими продуктами дома – про-сто это было не по карману. Я не могу сказать, что мы голодали, просто пи-ща дома была проще. В любом случае, мы всегда и в любую минуту были го-товы что-нибудь жевать. С работы отец часто приносил что-то из рабочей столовой и подкармливал нас.

- Что сегодня? – глядя на котелок, спрашивала мать.

- Супчик куриный. Лапша, – отвечал отец.

Все дружно садились за стол и хлебали этот супчик. Но однажды брат вдруг воскликнул:

- А это что такое? – в его ложке лежала нога с когтями, но нога бы-ла явно не куриная. Отец замялся, смутился и потом сказал, что это не кури-ный супчик, а суп из черепах. Оказывается, в распоряжении ОРСа (отдел ра-бочего снабжения) была большая ферма, где разводили черепах и обеспечи-вали их мясом заводскую рабочую столовую.

Надо сказать, что этот продукт пользовался большим спросом у ра-бочих. Впоследствии я побывал на этой ферме, которая представляла собой огромную территорию земли без единой травинки, сплошь изрытую норами. На этой территории находились тысячи и тысячи больших и маленьких чере-пах, самые крупные из которых были не более двадцати сантиметров в диа-метре. Здесь же находилась и небольшая мастерская, где из черепаховых панцирей изготавливали красивые гребни, пепельницы и другие безделушки. В мастерской были установлены два стареньких станка, длинные верстаки, за которыми трудились около десятка женщин.

Снабжали мясом семью и мы с братом. Совсем недалеко от нас протекала небольшая речка, на которой стояла старая, допотопная, но рабо-тающая мельница. Вблизи неё постоянно обитала тьма тьмущая горляшек (диких голубей). Ловили мы их очень просто – на удочку, которая была изго-товлена из прочной нитки с двумя-тремя поводками. Вместо крючков ис-пользовали скрепки из тетрадей, на которые насаживали маленькие хлебные шарики. Поклевки были видны сразу – если голубь взлетал вместе с леской – подсекали, и всё. Час времени – пять-шесть голубей – прекрасный суп – от-личный обед или ужин.

Получать в магазине по карточкам хлеб было нашей с братом обя-занностью. Каждый раз, сменяя друг друга в очереди, мы довольно долго стояли до тех пор, пока нас запускали в магазин. У каждого магазина перед входом стояли три очереди: общая, для женщин с грудными детьми и для ин-валидов войны. В магазин заходили одновременно по пять – из общей очере-ди, по два-три из остальных очередей. Мы всегда удивлялись умению про-давцов точно отрезать столько хлеба, сколько положено по карточкам. Если и были довески, то они были не более 30-10 граммов, а то и того меньше.

Ежегодно меня отправляли в заводские пионерские лагеря, иногда даже на две смены подряд. Располагались они в живописных предгорьях не-далеко от города. Условия жизни в лагере были отличные. Кормили доста-точно сытно. Вожатые строго следили за тем, чтобы всё, что подавалось к столу, было съедено. До тех пор, пока последний ребенок не съест всё, что ему положено, весь отряд должен был сидеть за общим столом.

Организация отдыха была таковой, чтобы в течение дня все были заняты каким-то делом. Это были обязательные занятия по физкультуре, спортивные соревнования, занятия в кружках. Особое внимание уделялось обучению детей ведению домашнего хозяйства – учили убирать комнаты, мыть полы, топить печи, стирать бельё, колоть дрова и т.д. Много времени уделялось обучению ребят готовить пищу. Ежедневно какой-то отряд должен был оказывать помощь поварам и работникам столовой. Вот здесь и учили нас варить супы и каши, готовить фарш, чистить картошку и жарить блины. В последнем я довольно преуспел, и мать потом с удивлением наблюдала, как я ловко подбрасывал сковородку, переворачивая блины. Кроме этого в лагере я довольно сносно научился готовить первые блюда. Со временем это стало вменяться мне в обязанность дома. И я с удовольствием занимался этим, с удовлетворением наблюдая, как мои родные поглощают моё варе-во.

Окончание войны встречалось жителями Ташкента с неописуемой радостью. Возвращение демобилизованных солдат сопровождалось слезами радости и гордости не только у родственников и знакомых. Этому радова-лись все. Грандиозный салют Победы, массовые гуляния на протяжении мно-гих дней, праздничное настроение надолго заняли достойное место в душах людей.

Ватагами мы ходили за солдатами, вернувшимися с фронта, любо-вались их орденами и медалями, дотрагивались до них, если нам позволяли это сделать. Гордились солдатами-победителями. И мечтали скорее подрас-ти и стать такими же стройными, сильными, красивыми.

Давно это было – в первый послевоенный год. Тяжелое время – время повсеместного восстановления разрушенного войной народного хозяй-ства, полуголодное существование людей, время, когда острый дефицит ма-териальных и людских ресурсов чувствовался во всем. Именно в это время произошло событие, которое в какой-то мере определило мою дальнейшую жизнь.

В это время жили мы в так называемом Старом городе – окраине столицы Узбекистана. Это был огромный жилой массив на 90-95 процентов состоящий из одноэтажных глинобитных строений с узкими улицами и пере-улками, ширина которых едва достигала двух-трёх метров. Основным транс-портным средством на этих улицах служили двухколесные телеги с огром-ными (до двух метров высотой) колесами, в которые впрягались ишаки или верблюды. Часто эти животные использовались и для верховой езды.

На территории Узбекистана практически нет лесов и сколь-нибудь весомых залежей угля. Поэтому топливом для населения этого среднеазиат-ского мегаполиса служили: дорогущий саксаул, произрастающий в пустын-ных или полупустынных районах Средней Азии и продаваемый пучками, привезенные брикеты угольной пыли и кизяки – натуральные выхлопы из упомянутых живых транспортных средств. Высушенные, они использовались как вполне приемлемое топливо круглый год.

Сбор и заготовка этого топлива, как правило, возлагалась на детей в период летних каникул. Каждое утро, группами по два-три человека, мы вы-ходили с пустыми ведрами и сопровождали по улицам, переулкам и тупикам ишаков и верблюдов в ожидании долгожданных подарков. Улицы и переулки были строго поделены на сектора и участки, где только определенная группа имела право собирать дармовое топливо. Чужаков изгоняли безжалостно. Дело могло дойти и до драки. Иногда в эти дела вмешивались и взрос-лые.

В один из дней, мы, занимаясь обычным делом, заметили, что на нашу территорию вторглась группа пацанов с ведрами с дальнего конца на-шей улицы. Мы приготовились к отражению чужаков. Однако в этот раз обошлось без столкновения, т.к. вторжение произошло без злого умысла. Чужаки просто шагали с пустыми ведрами и открытыми ртами, плотно ок-ружив нечто, невиданное ранее.

В их окружении гордо шагал человек в черной офицерской форме с блестящими пуговицами и лейтенантскими погонами. Белоснежная рубашка с черным галстуком, фуражка с белым чехлом, блестящие ботинки и кортик на красивом ремне дополняли портрет этого человека. Очевидно, это был один из выпускников военно-морского училища, прибывший в отпуск к про-живавшим здесь родителям.

Мы присоединились к этой группе, которая по мере продвижения постоянно прирастала такими же, как и мы, босоногими огольцами.

Наверное, все завидовали внешнему виду этого офицера. Вероятно у многих (а у меня – уже точно) возникло желание стать похожим на этого человека и связать свою жизнь с армейской службой.

Эта история лишний раз доказывает, что несмотря на невероятные трудности в жизни нашего народа в послевоенный период, народ шел на то, чтобы одеть выпускника военного училища как картинку, обеспечить его всем необходимым для выполнения им своих конституционных обязанно-стей по защите Родины.

Далее – отмена карточной системы на продукты, ожидание ежегод-ных первоапрельских снижений цен на товары народного потребления, и всё, всё, всё настраивало на благие и радостные перспективы в нашей жизни.

Утром иду в школу и останавливаюсь у знакомой торговки, которая продавала детям сахарные петушки на палочке и с удивлением узнаю, что се-годня они уже стоят рубль за штуку, тогда как неделю назад я брал у неё этот же петушок за пятерку. Я подумал – вот житуха настала!

1951 год. На семейном совете принято решение – уехать из Таш-кента и вернуться на родину - в Ростов-на-Дону.

Приехали. Первые впечатления по пути от вокзала до батиного дома на 2-ом поселке Орджоникидзе были довольно необычны. В глаза бро-салось множество разрушенных зданий. Разбитым и сожженным оказался те-атр имени Горького – архитектурная достопримечательность и гордость рос-товчан. Спроектирован и построен он был в довоенные годы на центральной площади города. По внешнему виду он представлял собой огромный гусе-ничный трактор, который своим радиатором ограничивал центральную пло-щадь. По бокам этого трактора были пристроены огромные трехэтажные гу-сеницы, которые были полностью застеклены и служили для межэтажных переходов, размещения подсобных помещений, гримёрок, торговых то-чек.

Сейчас это разрушенное сооружение представляло собой печаль-ное зрелище.

Несколько слов хотелось бы сказать о моих ровесниках – ребятах, проживавших в рабочих поселках, многие из которых пережили фашистскую оккупацию. По своим взглядам на жизнь они значительно отличались от тех, которые вернулись в Ростов из эвакуации.

Сразу же по нашему прибытию в Ростов моя бабушка и тетка, ко-торые оставались здесь и, между прочим, присматривали за нашим домом, стали настойчиво рекомендовать нам – с какими из ребят стоит заводить зна-комства и дружить, а с кем сближаться и видеться не стоит. Через некоторое время я понял, что всех моих одногодков, проживающих на нашей улице и в ближайших кварталах, можно было разделить на три категории. К первой (весьма немногочисленной) относились ребята, которые вели весьма разнуз-данную жизнь, без учета мнения своих родителей и соседей. Отличались они и своей одеждой, непременным атрибутом которой была кепка с небольшим козырьком и плетеной косичкой над ним вместо общепринятого ремешка. Как правило, они носили с собой или ножи, или небольшие заточки и не брезговали заниматься мелким воровством и грабежами. Бывали случаи, ко-гда эта братва взламывала и грабила железнодорожные товарные вагоны на относительно безлюдном перегоне Ростов - Аксай. Не редкостью была по-ножовщина.

Ко второй группе относились ребята наиболее сплоченные и друж-ные, умевшие постоять за себя и при случае дать сдачи любым обидчикам, но не склонные к безобразиям и хулиганству. Их отличала некая независимость от негативных обстоятельств и уважение к родителям и старшим. Это, ко-нечно же, были не «Тимуровцы», но и не откровенные босяки. Мы с братом по настоянию бабушки, тетки, да и по своим убеждениям, оказались ближе к этой группе ребят.

И, наконец – третья группа – это скорее были единицы, а не груп-па, поведение которых резко отличалось от всех. Эти люди находились под влиянием благопристойных, законопослушных, честных родителей. Они от-кровенно отгораживались от первой группы, демонстративно и всячески иг-норировали наши компании и периодически показывали свою незаинтересо-ванность в каких-либо отношениях с нами.

И если мы довольно снисходительно, с некоторым пониманием и сочувствием относились к ним, то представители первой категории ребят от-кровенно издевались над ними и не упускали случая подчеркнуть своё пре-небрежение к отношениям отцов и детей в этих семьях.

Вот таковы были дети послевоенного Ростова – разные, своеобраз-ные и по-своему интересные.

Середина августа. Выбор сделан, поданы документы в школу №19. Совершенной неожиданностью для меня оказалась перспектива учиться в одном классе с девчонками. До этого такого испытывать не приходилось. Именно испытывать, потому что диапазон допустимых отклонений в поведе-нии резко сокращался, в том числе и в вопросах успеваемости. Однако, как показало время, девочки практически так же часто получали «трояки» и «двойки». Разница была только в том, что если девчонка на вопросы учителя отвечала плохо, на неё жалко или неудобно было смотреть, а вне зависимо-сти от того, как отвечал парень – на отлично или вообще ничего не знал – выражение его лица оставалось самоуверенным.

Любимым местом отдыха молодежи районов, прилегающих к заво-ду «Ростсельмаш» (поселки Чкалова, Маяковского,1-го и 2-го Орджоникид-зе) был парк имени А.Н. Островского. На его территории располагались: ста-дион «Ростсельмаш», детская железная дорога, эстрадная площадка, танц-площадка, летний кинотеатр, различные аттракционы, кафе, пивные и многое другое. В выходные дни здесь яблоку негде было упасть.

В одно из первых посещений этого парка, я встретил троих ребят моего возраста в военно-морской форме. Не говоря о форме, они выражени-ем своих лиц и своим поведением коренным образом отличались от окру-жающих. Что заставило меня пойти за ними – не знаю. Минут 15-20 я шел следом, а затем решился подойти к ним с вопросом – кто они и откуда прие-хали. Они остановились, оглядели меня с ног до головы, и один из них отве-тил, что они – местные, а учатся в «мореходке» здесь же, в Ростове.

Загрузили они мою голову. Стал чаще задумываться – куда развер-нуться, в какую сторону идти, кем быть?

Позднее я встречал в городе ещё ребят в тельняшках, но это были курсанты речного училища – у них была несколько другая форма одежды. А однажды, находясь в парке имени А.М. Горького – встретил группу ребят в совершенно неожиданной форме одежды – синие брюки, зеленые глухие ки-теля со стоячим воротником и, наконец, залихватски одетыми на голову фу-ражками с золотыми «крабами».

Выбор был сделан мгновенно и бесповоротно, образы моряков и речников растаяли и испарились. Летать и только летать! Эта мысль посто-янно возникала и раньше, ведь жили мы рядом с аэродромом, и каждый день я заглядывался на взлетающие и заходящие на посадку самолеты. Часто при-ходилось наблюдать и за парашютными прыжками, которые выполнялись с самолетов По-2.

Теперь, пока было время, нужно было разведать пути и подходы к тому заведению, где учат на летчиков. Ближе к окончанию учебного года в школе я уже знал, где находится эта самая 10-я РСШ ВВС, какие необходимы документы, особенности приема и т.д.

Когда я доложил о своём решении родителям, они отреагировали совершенно по-разному. Если отец, внимательно выслушав меня и, немного подумав, сказал: - «вперед и прямо», то мать сначала встретила моё сообще-ние в штыки – сын мог бы выбрать себе профессию и поспокойнее. Только через некоторое время, после очевидных разговоров с отцом, смирилась, но было видно, что далось ей это с трудом.

Восьмой класс я окончил ни шатко, ни валко, зная о том, что если поступлю, то программу восьмого класса придется повторять заново. Основ-ное внимание стал уделять математике, физике, русскому языку. Особенно - русскому языку – здесь у меня был полный «завал».

Красноармейская, 1. Сравнительно небольшое трехэтажное здание с двумя подъездами. Прилегающая территория, огороженная со всех сторон бетонным забором, представляла собой двухуровневую площадь с разницей по высоте около двух метров. Верхний уровень использовался как футболь-ное поле и место для проведения тренировок и соревнований для метателей копья, диска, гранат и т.д. На нижнем уровне, большем по размеру, распола-гались: небольшая зона отдыха перед зданием спецшколы, гимнастический городок, волейбольная и баскетбольная площадки, площадка для игры в го-родки. По периметру, вдоль забора, проходила неширокая, довольно тени-стая аллея с акациями с обеих сторон.

На всё это я обратил внимание, когда в начале августа появился здесь с документами, необходимыми для поступления в спецшколу. Здание школы пустовало: спецшкольники – на каникулах, командиры и преподава-тели – в отпусках. Исключение – приемная комиссия и прибывающие каж-дый день абитуриенты. По отрывочным сведениям, поступающим от членов приемной комиссии, изредка встречающихся здесь спецшкольников и от уборщиц, количество желающих поступить в школу было от четырех до де-сяти на место.

В конце августа на доске объявлений были вывешены списки сча-стливчиков, которые прошли все барьеры при поступлении. В списках значи-лись около 150 фамилий – состав третьей роты набора 1952 года. В списке третьего взвода этой роты я увидел свою фамилию. Общее собрание вновь поступивших, знакомство с командным и преподавательским составом шко-лы было назначено на 27 августа.

Необходимо отметить, что среди командного состава практически не было офицеров – представителей ВВС, а тем более бывших летчиков. Это в какой – то мере наложило отпечаток на наши специальные знания по исто-рии, теории и практике в области авиации. Роль командира роты и команди-ров взводов в основном сводилась к воспитательной работе, начальной воен-ной и строевой подготовке. Командир взвода представлял собой человека с обязанностями классного руководителя общеобразовательной школы.

Начальник школы – Шепило Николай Петрович – человек высо-чайшей степени эрудиции и культуры. Одно упоминание его имени вызывало уважение и некоторый трепет среди спецшкольников.

Майор Брень А.К., замполит, чуть ли не единственный строевой офицер из командного состава. Тихий, добродушный, внимательный, очень вежливый и, в общем-то, весьма неприметный человек. В чем заключалась его политико–воспитательная работа, было непонятно. Может быть, это и были его наиболее ценные качества как человека– воспитателя.

Уже тогда у меня сложилось мнение, которое не изменилось до сих пор, что преподавательский состав, весь, без исключения, был подобран в спецшколу на основе жесточайшего конкурса. Это были профессионалы высшей квалификации, каждый из которых сегодня был бы достоин звания «Заслуженный учитель…»

Преподаватель математики Вишняков Д.А. Такие педагоги встре-чаются довольно редко. Уроки, как правило, он начинал с проверки выпол-нения домашних заданий. Невыполнение их он прощал в единственном слу-чае – если проверяемый представлял результаты своих потуг в решении задач или примеров в виде черновиков, вариантов решения. Его преданность делу была безмерной. В часы самоподготовки он мог проводить дополнительные занятия с двумя – тремя учащимися, не обращая внимания на время, иногда до позднего вечера. Как правило, такие занятия проходили более интересно и плодотворно, чем обычные уроки.

Эрика Генриховна Назарова вела у нас русский язык и литературу. Свой предмет знала в совершенстве. С каким вдохновением она, немка по национальности, вела уроки, связанные с русской поэзией – это надо было видеть и слышать. Создавалось впечатление, что произведения А.С. Пушки-на и М.Ю. Лермонтова она знала наизусть все, без исключения.

Физик – Обухов Федор Федорович. Поговаривали, что он был пре-подавателем физики в третьем поколении. Его занятия проходили живо, ди-намично и интересно. Этому способствовали и оборудование кабинета физи-ки, которому могла позавидовать любая общеобразовательная школа.

Жюльверновский Жак Паганель от астрономии – Чепраков В.Д. – один из авторов проекта и активный создатель Ростовского планетария, был вообще не от мира сего. Полностью абстрагированный от жизни, он весь был там – в ночном небе. Во время ночных практических занятий он становился неузнаваем. Это были праздничные дни в его жизни, когда с использованием двух простеньких телескопов, пытался, как правило – безуспешно, рассказать нам, где и как увидеть бесчисленные звезды, созвездия и туманности, назва-ния сотен которых он знал наизусть. Для всех нас этот преподаватель был примером огромной преданности делу, которому он посвятил свою жизнь. И этот пример, может быть, сыграл какую-то роль в нашем становлении как профессионалов и как людей.

Отдельно хотелось бы остановиться на преподавателе физической подготовки – Степушкине П.И. – двухметровом подобии некоего былинного Ильи Муромца. Спортивной спецификацией его было – метать, толкать, под-нимать, выжимать, швырять – от гири до автомобильного обода. И, как ни странно, при его физических данных он был на «ты» практически со всеми гимнастическими снарядами. Поговаривали, что до войны он был чемпионом то ли Союза, то ли России по метанию связки гранат. Сам он не подтверждал и не отрицал этого, но мы были свидетелями, когда он эту связку из пяти дю-ралевых муляжей, без разбега швырял за 25 метров. Никто из нас не мог приблизиться и к пятнадцати метрам, а ведь ему было уже далеко за сорок лет. Наверное, только благодаря ему выпускники спецшколы имели заслу-женные, как минимум, три спортивные разряда по различным видам спорта и были значкистами ГТО I и II ступени. О такой физической подготовке не могло идти и речи в общеобразовательных школах. Подтверждением этому может служить и то, что на городских соревнованиях участникам от «спецу-хи», «мореходки» и «речников», как правило, равных не было.

Ещё одна достопримечательность нашей спецшколы – руководи-тель школьного оркестра. Наш «Лабух» - так мы называли его. По его твер-дому убеждению – он мог за две недели обучить музицировать на любом ин-струменте любого спецшкольника. Это был неистовый человек, который, до-биваясь синхронности в звучании оркестра, мог за одну репетицию сломать две-три пары дирижерских палочек, которые заблаговременно заготавливали оркестранты из обструганной ивовой лозы. И надо сказать, что, несмотря на большую текучесть в составе оркестра из-за ежегодного выбытия выпускни-ков, нам никогда не было стыдно за свой оркестр, когда шагали мы с ним по улицам города, или когда играл он на наших вечерах отдыха.

До спецшколы я учился в пяти общеобразовательных школах, практически в каждой из них находились преподаватели, которые по тем или иным причинам вызывали неприязненное отношение со стороны учеников.

Ничего похожего не было в коллективе преподавателей и воспита-телей спецшколы. Это были единомышленники, решающие одну задачу, и идущие к единой цели. При воспоминании той или иной фамилии преподава-теля или командира, ничего, кроме теплых чувств не возникает, никакого не-гатива.

После объявления приказа о зачислении я был настроен весьма и весьма благодушно относительно своей успеваемости. Еще бы, ведь я уже окончил восьмой класс в общеобразовательной школе и предполагал, что по-вторное прохождение курса сулит мне значительное облегчение в учебе. Но уже к концу первого месяца обучения, когда в моём дневнике стали преобла-дать удовлетворительные оценки, моя самонадеянность стала испаряться. Те требования, которые предъявлялись к знаниям спецшкольников, были не-сравненно выше, чем в общеобразовательных школах.

Единые цели как нельзя лучше способствовали быстрому сплоче-нию дружных коллективов, особенно во взводах, где царили полное взаимо-понимание, взаимовыручка, взаимопомощь.

Возвращаясь к дням, проведенным в спецшколе, хочется отметить активность нашего руководства, партийной и комсомольской организации в проводимых городом мероприятиях по наведению порядка и предупрежде-нию правонарушений, особенно в местах массового отдыха молодежи. Был такой случай, когда наш спецшкольник, прогуливаясь в одиночестве, заме-тил, как двое парней непристойно вели себя в отношении незнакомой им де-вушки. Физически он был развит очень хорошо и поэтому, не колеблясь, ри-нулся на её защиту. В ответ получил сильнейший удар вилкой в живот, а ху-лиганы разбежались в разные стороны. Девушка не растерялась и позвонила в милицию, а затем сигнал дошел до дежурного по спецшколе. Тут же по тревоге был поднят выпускной курс, который, действуя по принципу: «Что? Где? Когда и почему?», рассыпался по городу. В течение трех часов пре-ступники были найдены и препровождены в милицию.

К счастью, наш пострадавший, проведя в больнице около трех не-дель, с заключением: «годен к дальнейшему обучению в спецшколе» вернул-ся в наш строй. В награду он получил от УВД г. Ростова знак «Отличник ох-раны общественного порядка» и благодарственную грамоту.

По окончании учебного года воспитанники всем составом находи-лись в летних лагерях. Наши лагеря были расположены в районе станицы Ба-гаевской на берегу Дона в пятидесяти километрах от Ростова. Отправление в лагерь происходило на двухпалубных речных трамваях, как правило, в вы-ходные дни в присутствии родителей и друзей. Непременно нас сопровождал «спецовский» оркестр, который с небольшими перерывами постоянно огла-шал проплываемые станицы бравурными маршами. Шесть – семь часов хода до Багаевской проходили незаметно, оживленно и интересно. Сам лагерь на-ходился на южной окраине станицы.

С нашим прибытием в течение трех-четырех дней устанавливался и обустраивался палаточный городок. Завершались все работы торжественным построением, подъемом флага в сопровождении оркестрового гимна, что знаменовало собой открытие очередного лагерного сбора.

Всё дальнейшее представляло собой лагерные будни, которые включали в себя строевую подготовку, изучение уставов, стрелкового ору-жия, марш-броски, всеобъемлющая физическая подготовка и многое другое. Большие физические нагрузки, свежий воздух создавали необходимые усло-вия для зверского аппетита в молодых организмах.

И надо сказать, что питание было организовано достойным обра-зом. Особых деликатесов, конечно, не было, но всё в необходимом и доста-точном количестве для нашей сытости и наращивания мускулатуры было. К концу лагерного сезона наши животы подбирались, а шеи, плечи и грудь за-метно прибавляли в объеме.

В отдельные дни из нас формировалась бригада из восьми - десяти человек, которые 10-метровым бреднем умудрялись наловить у берега пол-тора – два ведра рыбы, основу которой составляли 30-40 сантиметровые стерлядки. Уха была – объеденье и шикарное дополнение к нашему рациону.

Однажды было решено – с наступлением темноты наведаться в со-седний колхозный сад, огромный по своим размерам и находящийся на уда-лении 200-300 метров от лагеря, где уже поспевали ранние сорта яблок.

Четверо нас было. Фамилии уже не помню, но это были едино-мышленники. Выждав, пока в штабе погаснет свет, выбрались из палаток и через 15-20 минут были в благоухающем яблоневом саду. Ещё через 5 минут мы сидели на деревьях и набивали пазухи, подпоясанных снизу ремнями гимнастерок, ароматными красавцами. И вдруг снизу шепеляво-командный голос: «А ну слазь! А то дырки в жопах сделаю!» Внизу между деревьями стояли четыре человека. Тот, который подал голос, был вооружен мушкетом Петровских времен, но в шароварах с лампасами, которые были заправлены в сапоги. Во рту ни одного зуба, и поэтому кончик носа едва не касался его подбородка. Без всякого сомнения, он подошел бы на роль Шолоховского деда Щукаря. Второй казак, тоже в шароварах с красными лампасами, на плече держал кнут пастуха длиной около пяти метров. Это оружие было уже серьезнее – от него спасения практически не было. Третий – в солдатской гимнастерке – постукивал кавалерийской нагайкой по сапогу и молчал. Чет-вертый – с кулаками, каждый из которых был как хороший арбуз, видимо считал, что какое-либо оружие будет ему только помехой. Сила была явно не на нашей стороне. Конечно, наша проворность была выше противников, но кнут… Этим оружием казаки владели в совершенстве.

Далее последовали формальности. Владелец нагайки достал из кармана огрызок карандаша и небольшой блокнот.

- Мы знаем, откуда вы, а теперь давайте ваши фамилии.

Не помню, кому в голову пришла шальная мысль, но он назвал фа-милию – Шепило (начальник школы). Единомышленники сообразили мгно-венно. Брень (замполит) – заявил второй; Обухов (преподаватель физики) – буркнул третий. Мне ничего лучшего не пришло в голову, как назвать фами-лию любимицы школы – преподавателя немецкого языка Глекель З.Г. Бедная Глекель – миниатюрная интеллигентная женщина – только в страшном сне могла представить себя на дереве и набивать пазуху яблоками.

«Гля! Только один наш – казак, остальные – инородцы» - прошепе-лявил Щукарь. Отпустили нас всё-таки с миром, взяв обещание не повторять своих «подвигов».

Утром, после подъема, мы с ужасом увидели у штаба лагеря дву-колку, запряженную гнедым, и начальника лагеря Купреянова, беседовавше-го с двумя нашими ночными знакомыми.

Нам представились ближайшие перспективы: тревога, всеобщее построение, опознание, наказание, которое могло быть любым – от взыска-ния до исключения из школы. А, принимая во внимание нашу наглость – могла последовать высшая мера.

Однако, к нашему удивлению и радости, ничего этого не произош-ло. Гости сгрузили с телеги два мешка яблок и уехали. Мы поняли, что ника-кого опознания производиться не будет. По докладу нашего одноклассника, дневального по штабу, Куприянов, выслушав рассказ гостей и несколько раз вслух произнеся фамилии ночных посетителей колхозного сада, сказал своим гостям, что будут приняты все меры, чтобы эти фамилии и другие из состава лагерного сбора, больше не значились в блокноте колхозного агронома. На очередном построении Куприянов в течение двух минут довел до нас нецеле-сообразность посещения колхозного сада. На этом всё и закончилось. На по-строении почти никто не понял – чем вызвано выступление начальника сбо-ров, но выводы, очевидно, сделали, ибо это было первое и последнее выступ-ление на эту тему.

Надо сказать, что спустя две недели, когда в полной мере начали дозревать фрукты и овощи, в лагере несколько раз появлялись телеги, нагру-женные яблоками, грушами, молодым картофелем, которые привозили со-вершенно безвозмездно. На эти подарки, которые стояли на наших столах, мои глаза смотреть не могли. Необъяснимое чувство угнетало меня.

Как отдыхали спецшкольники, как проводили свободное время и выходные дни? Основное время мы проводили на спортивных площадках, а в непогоду и зимой – в спортивном зале. Надо сказать, что спортивный зал школы был довольно большой. Он быстро трансформировался из баскет-больной площадки стандартных размеров – в волейбольную, в полностью оснащенный гимнастический зал, в площадки для массовых соревнований по настольному теннису или занятий по тяжелой атлетике. Отмечу, что и спортзал, и спортивные площадки практически не пустовали. Сравнивать тех ребят, которые поступали в спецшколу и выпускников – было не реально, потому, что основная масса к выпускному курсу подходила в прекрасном фи-зическом развитии. Это отмечали и родители, которые присутствовали на выпускном вечере. Во всяком случае, подавляющее их большинство выража-ли удовлетворение и качеством курса школьного обучения, и уровнем физи-ческой подготовки своих чад.

Что касается отдыха, то помимо посещений мест культурно-массовых мероприятий, проводимых в городе, это были вечера отдыха в спецшколе. Они устраивались по праздникам, и не только. Надо сказать, что в программе этих вечеров включались не только танцы, но и небольшие кон-церты, викторины, конкурсы и т.д. Они пользовались большой популярно-стью в городе и, если бы не своеобразный пропускной режим, организован-ный самими спецами, проводить их было бы довольно сложно. Гостями этих вечеров были, как правило, или друзья, или хорошие знакомые спецшколь-ников, которые и проводили их через КПП.

Музыкальное сопровождение этих вечеров обеспечивалось нашим, духовым оркестром, в репертуаре которого было три-четыре вальса, два-три медленных танца («танго» было полузапретным словом), два-три бальных танца, которые мы довольно успешно освоили и с удовольствием танцевали. В течение вечера, как правило, исполнялись два-три, так называемых белых танца, которые встречались всеми участниками вечеров с большим удоволь-ствием. Неутомимости наших оркестрантов можно было позавидовать. Дуть в мундштуки в течение трех-четырех часов с небольшими перерывами – это было физическим подвигом даже!

Но вот наступил выпускной вечер, который прошел очень торжест-венно и весело.

Примерно с начала мая в школе начали появляться представители летных училищ – «купцы» - так мы их называли. «Рыба» их агитационных выступлений перед выпускниками была примерно одинаковой. Она включа-ла описание преимуществ летной специализации училища, степень совер-шенства учебной базы и квалификации преподавательского и инструкторско-го состава, востребованность выпускников училища в частях ВВС, особенно-сти условий базирования, обустройства гарнизона и другие вопросы.

Постепенно коллектив выпускного курса начал раскалываться на отдельные группировки, которые тяготели к разным видам авиации. Одни мечтали стать летчиками-истребителями, другие подумывали о бомбардиро-вочной авиации, третьи - о транспортной.

Группировались выпускники и по желанию попасть в те или иные училища.

Состав этих групп в той или иной мере постоянно менялся. Сказы-валось отсутствие необходимой и достаточной для принятия решения ин-формации о специализации того или иного вида ВВС и, что уж греха таить – немаловажную роль играла и степень подготовленности в агитационном искусстве «купцов». Если одни из них приезжали с пустыми руками и были, мягко говоря, косноязычными, то другие привозили макеты самолетов, схемы и планшеты, на которых красочно были означены летно-тактические характеристики тех или иных самолетов, их боевые возможности и перспективы из дальнейшего совершенствования.

Большое значение имели и сложившиеся товарищеские и друже-ские взаимоотношения в среде самих выпускников. Были случаи, когда зака-дычные друзья до хрипоты убеждали друг друга ехать вместе в одно учили-ще. Так было и у меня. Мы долго спорили с моим другом – Иваном Гущи-ным, который непременно хотел стать летчиком-истребителем, а я его угова-ривал ехать в Балашовское училище. В конце концов, каждый из нас остался при своём мнении, и он уехал в Павлодар. Желающих ехать в Балашовское военно-авиационное училище летчиков-бомбардировщиков набралось два-дцать пять человек. К сожалению, не все они получили дипломы об оконча-нии этого училища. До финиша дошли только шестнадцать курсантов. Ос-тальные были отсеяны в ходе медицинской комиссии при поступлении, по состоянию здоровья и летной неуспеваемости в ходе обучения. Расстаться с друзьями, с коллективом, в котором прошли три года интереснейшей жизни, было жаль. Но вот предписания получены, до отъезда оставалось совсем не-много времени, нужно побыть с родными, собраться (то бишь подпоясаться) и - вперед!

Приехали. Выгрузились. Вышли на перрон неказистого вокзала. Семеро выпускников 10-ой Ростовской спецшколы ВВС прибыли для учебы в Балашовское военно-авиационное училище летчиков-бомбардировщиков.

На перроне, побросав свои пожитки на скамейку, стали обмени-ваться первыми впечатлениями. Так в неторопливой беседе прошло минут десять-пятнадцать. И вдруг, все как по команде развернулись и задрали голо-вы с открытыми ртами, прищуренными глазами и ладонями, прикрывающи-ми глаза от солнца. Это была реакция на необычный рокот мотора, доносив-шегося до нас из-за здания вокзала. И почти сразу оттуда вылетел небольшой самолет на высоте 200-250 метров и за ним с интервалом в две-три минуты – второй, третий.

Мы стояли как зачарованные, понимая, что это и есть те самые Як-18, на которых нам, возможно, в ближайшем будущем придется летать. Именно возможно, потому что еще предстоят собеседование, мандатная и медицинская комиссии (в который раз!).

Через некоторое время из здания вокзала на перрон буквально вы-катился небольшого роста, выше средней упитанности человек в военной форме с авиационными петлицами и погонами старшины. С ярко выражен-ным украинским акцентом: «Вы до нас? Прибылы значитса? Ну, пиш-лы!»

Бывают люди, которые надолго остаются в нашей памяти. Таким был и этот человек – старшина роты, старшина сверхсрочной службы Сере-да.

Заботливый, носился с нами как курица с цыплятами, большой лю-битель образцового порядка и поклонник войсковых уставов.

Твердым, непоколебимым убеждением его было, что сухие и чис-тые портянки, нательное и постельное бельё и крепкие сапоги более чем что-либо другое укрепляют боевой и моральный дух солдата.

Реакция на любой беспорядок у него была довольно необычная. Она была побочным продуктом его политической учебы. Дело в том, что в те времена у нас устанавливались довольно тесные дружеские отношения с Ин-дией, с народом и руководством этой страны.

Так вот, если старшина Середа вдруг обнаруживал какой-либо бес-порядок в строю, в казарме, в столовой и т.д., он в сердцах восклицал: «Что это еще за Джа-ва-хар-лал-л-л!» и добавлял: «Неру!», что означало исполни-тельную часть команды: или «нельзя», или «устранить», или «прекратить» - в зависимости от обстановки и характера нарушения. Но мы прекрасно пони-мали, чего он хотел. И если рядом стояли пятеро курсантов – все разбегались устранять свои недостатки, причем - у каждого разные. После того, как он убеждался, что все приведено в порядок, он степенно и удовлетворенно заяв-лял: «Ну вот, теперь Джа-ва-хар-лал!».

Реальным полетам, конечно, предшествовала теоретическая подго-товка. Скажу сразу, что для большинства выпускников 10-й РСШ ВВС она оказалась довольно непростой. При всем моём уважении к системе обучения и воспитания в спецшколе и огромной благодарности к командно-преподавательскому составу, который привил нам чувства патриотизма, пре-данности делу, коллективизма, прекрасно заботился о нашей физической и общеобразовательной подготовке, школа не дала нам достаточных представ-лений о развитии авиации, теории полета, аэродинамике – хотя бы на уровне основ этих знаний. Поэтому подготовка к практическим полетам в теорети-ческом плане представляла для меня определенную сложность. И, тем не ме-нее, очевидно, благодаря продуманной методике все мы, включая и курсан-тов, поступивших в училище после окончания гражданских общеобразова-тельных школ, прошли теоретическую подготовку довольно успешно.Ф-372

Перед началом полетов каждый курсант должен был выполнить тренировочный прыжок с парашютом. Этот прыжок я запомнил в деталях на всю жизнь. Выполнялся он с самолета Ли-2 с принудительным раскрытием ранца и с принудительным же стаскиванием чехла с купола парашюта. До сих пор я не знаю причины, но после освобождения от чехла купол оказался сильно перехлестнутым стропами и парашют долго не раскрывался. Должен сказать, что когда началось довольно сильное вращение вокруг нераскрыв-шегося купола, самочувствие у меня было не самое лучшее. Я совершенно забыл, что нужно обрезать захлестнувшие стропы и выпускать запасной па-рашют. Скорость снижения, судя по набегающему потоку, была достаточно высокой и не очень приятной и, когда на высоте 200-250 метров вдруг раз-дался негромкий хлопок раскрывшегося, наконец, парашюта, мне почему-то захотелось петь. Как приземлился, я уже не помню… Кто бы мог подумать, что через три-четыре года парашют войдет в мою жизнь всерьез и надол-го?

И вот первый ознакомительный полет на Як-18. Я впервые в возду-хе. Ощущения – потрясающие! После взлета и набора высоты я с опаской по-трогал ногами обшивку пола, понимая, что под этой тонкой перегородкой - настоящая бездна. Но это длилось буквально одно мгновение. Меня целиком захватила панорама, открывшаяся внизу. И вдруг я окончательно понял – моё это на всю оставшуюся жизнь.

После посадки, на вопрос инструктора, как я себя чувствую, ничего не ответил. И, наверное, выглядел довольно глупо, потому что долго не на-ходил варианта ответа. Все они казались мелкими и малозначимыми.

Инструктор – капитан Владимир Андреевич Шумаков, кажется, и без слов понял меня. С такими качествами обучающего, методиста я не встречался потом долго, хотя свою летную жизнь я посвятил в том числе и подготовке молодых летчиков и молодых инструкторов.Ф-367

В экипаже капитана Шумакова было пять курсантов. Самым стар-шим из нас был Николай Жигалов, который успел отслужить срочную служ-бу и в наших глазах выглядел степенным обладателем большого жизненного опыта.

Алейник Саша – очень хорошо развит физически. Если бы он не избрал летную карьеру, из него, наверное, получился бы прекрасный боксер. Всякий раз, когда он нокаутировал соперника (по-моему, из-за нокаутов, не добавлявших боксерам здоровья, этот вид спорта не приветствовался в учи-лище) в ответ не наши восторги Саша смущался и объяснял, что его удар тут не при чем, просто противник сам наткнулся на его перчатку.

Леня Егоров, скромный, спокойный, уравновешенный парень.

И, наконец, Володя Гурьев – сухощавый, отлично сложенный фи-зически, прекрасный гимнаст, неоднократно успешно участвовавший в со-ревнованиях. Что-то немного авантюрного было в его характере. Например, он мог залезть по пожарной лестнице на последний этаж учебного корпуса, сделать на последней ступеньке стойку на руках и долго стоять, постоянно меняя позы в этой стойке – прогнувшись, согнувшись пополам, сводить и разводить ноги в разные стороны, изображая телом какую-то букву «зю». А, в общем, это был прекрасный человек и хороший товарищ, с которым я впо-следствии еще не раз встречался. Ф-368

Все эти люди по характеру, степени усвояемости летной програм-мы были совершенно различны. У меня складывалось впечатление, что этих пятерых курсантов летать обучают пять инструкторов. И если с одним Шу-маков, например, часто уединялся и долго беседовал, то методы обучения другого были видны и слышны всем присутствующим на аэродроме. Ска-жем, при полетах «с конвейера», когда после посадки и почти полного окон-чания пробега необходимо было произвести новый взлет, инструктор откры-вал свой фонарь, высовывался из кабины по пояс, изо всей силы лупя ладо-нями и кулаками по фонарю обучаемого и, при этом, нещадно матерился. По окончании этого этапа обучения он падал в своё сиденье, закрывал фонарь, давал газ, а обучаемый взлетал и выполнял дальнейший полет. После полета Шумаков вылезал из кабины, сбрасывал парашют и с доброжелательной улыбкой во весь рот, подходил к курсанту и, как ни в чем не бывало, гово-рил: «Ну вот, видишь, оказывается, можешь! Всё получилось как надо!»

Особо надо сказать о методике разбора полетов, который проводил этот инструктор. Он никогда не указывал на огрехи в технике пилотирования обучаемого. Собирал экипаж в полном составе и каждый, по очереди, должен был рассказывать о своих ошибках, начиная от запуска двигателя и до зару-ливания на стоянку. К этим разборам больше готовились, наверное, мы, обу-чаемые, а не инструктор. При малейшем нашем упущении в самооценке сво-их действий, мы ощущали его недовольство. А огорчать его очень не хоте-лось. Для нас всех без исключения капитан Шумаков был тем, кто всё знал и всё мог - и в летном деле, и в жизни.Ф-258

Все пятеро курсантов нашего экипажа сдали итоговые экзамены по технике пилотирования с оценкой «отлично».

Училище мы окончили через два года. В строевые части попали не все выпускники. В то время было большое «перепроизводство» летного со-става и не только для Дальней авиации. Из-за недоброй памяти «хрущев-ских» сокращений вооруженных сил, около половины из нас, выпускников 1957 года, включили в так называемую «Специальную группу офицеров-летчиков Дальней авиации» (так было записано в наших удостоверениях личности) и направили на стажировку в систему Аэрофлота. Выпускники 1935 года рождения и старше были уволены из армии. Всех их направили вторыми пилотами в различные управления ГВФ.

Я получил назначение в 77-й авиаотряд, который базировался в г. Ростове-на-Дону, т.е. прибыл в свой родной город, где совсем близко от аэ-ропорта жил мой отец. Для меня это было очень удобно – другим пришлось подыскивать себе квартиры.

В поезде, в котором я ехал в Ростов, встретил своего друга по спец-школе Ивана Гущина, которого в своё время я долго уговаривал ехать вместе в Балашов. Он же категорически хотел после «спецухи» поступать в «перво-началку» – школу первоначального обучения летчиков-истребителей. После этого ему еще пришлось сменить два или три места обучения. И вот теперь в составе группы, с курсантскими погонами на плечах, направлялся в Ейское училище. Позднее, примерно через год, я встретил его еще раз во время но-ябрьских праздников - как участника парада от Ейского училища. Курсантом он пробыл почти пять лет. Это еще одна иллюстрация тогдашней системы подготовки летного состава. Лейтенант в 25 лет, молодой летчик – сказать нечего!

Что запомнилось об Аэрофлоте? Командование авиационного от-ряда встретило нас весьма и весьма благожелательно. В отряде был опреде-ленный опыт работы с военными стажерами. К моменту нашего прибытия здесь находились три летчика, которые после окончания гражданских курсов переучивания проходили стажировку в качестве командиров кораблей.

Коммерческие рейсы они выполняли только в сопровождении лет-чиков-инструкторов, хотя имели допуск к самостоятельным полетам с посад-кой днем и ночью в простых метеоусловиях.

Нас несколько ошарашила первая встреча с начальником штаба от-ряда, который ознакомительную беседу начал со слов: «Ну что, с чего нач-нем? С полетов или с поисков невест и женитьбы? Да вам и искать не при-дется! Ростовские девчата сами вас быстро вычислят и окольцуют в течение двух-трех месяцев! Поверьте моему опыту! Не вы первые!»

Мы сидели, согнувшись и, глядя в пол, что-то бубнили про «пер-вым делом самолеты, ну а девушки…» Мы не предполагали, каким пророком окажется наш собеседник. Первым «попался» Толя Пархомчук, который снял квартиру у женщины, имевшей взрослую дочь. Ну и… Все мы гуляли у него на свадьбе.

Где-то в начале марта 1958 года секретарь комсомольской органи-зации отряда вручил мне и Косте Кирееву пригласительные билеты на какой-то торжественный вечер в Ростовский Дворец культуры строителей. Мы с Костей, принарядившись в парадную форму, в означенное в пригласитель-ных билетах время, вошли во Дворец строителей. Напротив входа располага-лась широкая парадная лестница, ведущая на второй этаж. По этой лестнице на первый этаж спускались две девушки. Я обратил внимание на одну из них и сказал сам себе: «Стоп! Это моя!» Я пригласил её танцевать, и мы позна-комились. После вечера я проводил её домой и договорился о следующей встрече. На этом вечере Костя тоже встретился и познакомился с девушкой. Во время второй нашей встречи я сказал своей знакомой, что хватит вот так просто встречаться – пора ей идти за меня замуж. Она ответила категориче-ским отказом, мотивируя это тем, что предварительно необходимо получить согласие своих родителей. Пришлось согласиться на третью встречу, но те-перь уже у неё дома в присутствии её родителей, которые, видя мой боевой настрой, в конце концов, смирились с таким поворотом в судьбе дочери.

Когда я рассказал об этом своему командиру корабля – старому хо-лостяку – Александру Бочарову, он посмотрел на меня и произнес: «Ну, раз-ве так можно? Ведь ты же можешь запросто влипнуть!». Он оказался вторым аэрофлотовцем – “пророком”.

19 апреля 2008 года должен быть юбилей – 50 лет, как мы с Раисой Павловной, не можем «отлипнуть» друг от друга.

Что касается Кости Киреева, то его свадьба состоялась в тот же день, и мы вынуждены были делить наших друзей на две части. На следую-щий день его гости поздравляли меня, а мои – его. На третий день, теперь уже Киреевы Костя и Ольга, пришли и поздравили нас, а мы – их.

Кстати, примерно через месяц, мы гуляли ещё на одной свадьбе. На этот раз мой командир взял себе в жены красавицу стюардессу, с которой был знаком около пяти лет. К сожалению, этот брак оказался неудачным, и через несколько месяцев пара распалась.

Штаты вторых пилотов, на должности которых мы были направле-ны, были укомплектованы своими летчиками полностью. Поэтому нас включили в экипажи в качестве дублеров штатных «вторых». В рейсы мы ходили один–два раза в неделю. В пилотской кабине обычно находился один «правак», а второй, как правило, находился в пассажирском салоне (если было свободное кресло). Один спал до конечного пункта полета, другой – на обратном пути до аэродрома вылета.

Летали мы на самолетах Ли-2 и еще сохранившихся в эксплуатации Си-47, которые по своим эксплуатационным характеристикам практически не отличались друг от друга. В штатную организацию СКТУ (Северо-Кавказское территориальное управление) ГВФ, кроме грузопассажирских авиаотрядов, входил еще и УТО – учебно-тренировочный отряд. В его задачу входило обучение и контроль летного состава, поддержание навыков в пило-тировании при возникновении в полете особых случаев, тренировки при воз-никновении перерывов в летной работе. Для нас, военных стажеров, возмож-ность летать в этом отряде предоставлялась безо всяких ограничений. Особое внимание уделялось использованию приводных радиостанций для захода на посадку в сложных метеорологических условиях без курсоглиссадных сис-тем.

Справедливости ради надо сказать, что пилоты Аэрофлота в этом намного превосходили летчиков ВВС. Этому были причины. Летчики строе-вых частей в основном использовали стационарные аэродромы, оборудован-ные, как правило, курсоглиссадными системами. А пилоты ГВФ часто произ-водили посадки на те аэродромы и посадочные площадки, где таких систем вообще не было. Зачастую эти места посадок обеспечивались одной–двумя приводными и УКВ-радиостанциями. Это вынуждало руководство ГВФ об-ращать приоритетное внимание на готовность пилотов авиаотрядов, осна-щенных самолетами Ан-2, Ли-2, Ил-12, Ил-14, к заходам на посадку в слож-ных метеоусловиях с использованием системы ОСП.

Командиры авиаотряда или эскадрильи были уверены, что экипа-жи, выполняющие рейсы по перевозке пассажиров со стопроцентной гаран-тией зайдут на посадку при нижней границе облаков 100 метров и при види-мости 1 километр. В этом я неоднократно убеждался сам. На аэродром Гурь-ев, что на Каспии, где работали только приводные радиостанции, мы сади-лись как раз при метеоусловиях 100 х 1000 метров. По внешнему виду своего командира корабля после посадки можно было убедиться: для него это - просто «семечки». При таких же условиях и тоже без особого напряжения он сажал машину и на «аэродром» (если его можно так назвать) мыс Меловой, что на восточном побережье Каспия, оборудованном только одной привод-ной, без всякого радиолокационного контроля с земли. Большинство летчи-ков I класса имели допуск к заходам на посадку с использованием курсо-глиссадных систем 30х300 днем и 50х500 ночью.

77-й авиаотряд приступил к освоению самолетов Ил-14. Одна из эскадрилий уже приступила к перевозке пассажиров на этих машинах. Воз-можности для регулярных полетов летчиков-стажеров резко сократились. Обсудив создавшееся положение, мы, по согласованию с руководством авиа-отряда, решили и приступили к переучиванию на новый самолет. Все без ис-ключения успешно прошли теоретическое переучивание, а двоим (в том чис-ле и мне) довелось выполнить несколько полетов.

Наша инициатива была в корне пресечена представителем штаба Дальней авиации, прибывшим для контроля за ходом нашей стажировки: «Родина знает когда, кому, как и на чем летать и на что переучиваться». И далее следовало непотребное. Мне до сих пор представляется этот запрет не-справедливым, ибо кроме пользы, переучивание не влекло за собой ничего негативного. Такого анахронизма, как самолетов с хвостовым колесом, в бое-вых частях уже не имелось вообще – а ведь на машинах с передней стойкой шасси техника пилотирования, особенно при взлете и посадке существенно, отличалась. Не думаю, что этот запрет исходил от командующего Дальней авиации или его заместителей. Скорее всего, это инициировалось уровнем отдела боевой подготовки, а может быть, самим инспектирующим.

Воскресенье. 9 часов утра. Я свободен от полетов и нахожусь на рыбалке на Буденовском мосту через р. Дон. Из четырех донок успел размо-тать только две. Поклевки следуют одна за другой, и в моем садке уже около полутора десятков приличной чехони. Неожиданно слышу голос жены, про-тягивающей мне телеграмму, по которой мне предписано прибыть к новому месту службы в г. Рязань не позднее, чем к исходу завтрашнего дня. Сматы-ваю удочки и иду собирать чемодан. Этим же вечером наши пилоты достав-ляют меня в Москву, а оттуда к утру следующего дня добираюсь в Рязань. Командировочные, проездные документы, которые жена переслала мне по почте, я получил только на пятые сутки.

В Рязани (пос. Дягилево) предстояло переучиваться на самолет Ту-16. Вспоминаю первые впечатления от пребывания в кабине самолета. После мягкой обивки и кожаных кресел Ил-14 – здесь кругом грубое железо, не очень удобное сидение и очень ограниченный обзор из кабины. «Ну что ж, - подумал,- судьба! Со временем – стерпится -слюбится». И, как я и предпола-гал, в последствии так и случилось. Ту-16 был для своего времени прорывом в области техники для Дальней авиации. По своим характеристикам он зна-чительно превосходил своего предшественника – Ту-4. Бывали случаи, когда взаимодействующие с нами истребители просили «притормозить», чтобы выполнить свои задания по перехватам «противника».

Несколько слов о самом процессе переучивания. Надо сказать, что руководство Дальней авиации уделяло большое внимание переподготовке своего летного состава на базе Рязанского летного центра. Именно поэтому состояние учебной базы, её техническое оснащение, методический уровень её преподавательского и инструкторского состава вполне соответствовали стоящим перед летным центром задачам. Конечно, в то время не было совре-менных компьютеров и современной вычислительной техники, но это не ме-шало выпускникам Рязанских курсов получать основательные знания по авиационной технике и ее эксплуатации. Недаром у руководящего состава Дальней авиации сложилось мнение, которое неоднократно озвучивалось: знания авиационной техники и правил её эксплуатации у летного состава не хуже, чем у инженерно-технического состава, а зачастую и превосходят.

После окончания курсов, меня направили для прохождения даль-нейшей службы в качестве правого летчика - помощника командира корабля в 111 тяжелобомбардировочный полк 22 авиадивизии в Бобруйск. Хочу от-метить, что при сдаче зачетов на допуск к полетам были определенные труд-ности. Требования были очень высоки, особенно по знанию действий экипа-жа в особых случаях полета. Достаточно сказать, что пришлось выполнить три захода с уходом на «второй круг» для получения окончательного допуска к полетам от заместителя командира полка по ИАС.

Некоторое время летал в экипаже замечательного летчика, секрета-ря партийной организации эскадрильи – капитана Пискунова, а примерно че-рез полгода был переведен в экипаж заместителя командира полка – подпол-ковника Никитина. Этот человек запомнился мне на всю жизнь. Я много взял от него и как от летчика и как от человека. Грамотный пилот и своеобразный воспитатель-инструктор. Когда меня переводили в его экипаж, мои коллеги - «праваки» с сочувствием смотрели на меня: придется попотеть и помучиться в этом экипаже.

Насколько это было точно, я убедился скоро. Уже при выполнении третьего или четвертого полета, после выруливания на исполнительный старт, он, взглянув на меня, совершенно спокойно произнес: «Взлетай». И это – после всего лишь 20 часов общего налета, из которых 8 приходилось на два маршрута, когда мне дозволялось что-то делать со штурвалом после взлета и набора высоты 400-600 метров? Командир взглянул на меня и ус-мехнулся. Очевидно, выражение моего лица было настолько растерянно-убедительным, что он, улыбнувшись еще раз, смилостивился: «Ну, хорошо, давай взлетать вместе».

При выполнении маршрутных полетов у меня складывалось впе-чатление, будто он забывал о том, что на борту есть автопилот и существует он в том числе и для того, чтобы дать возможность летчику отдохнуть от длительной, монотонной работы. Вне зависимости от длительности маршру-та мне приходилось крутить «баранку» постоянно, с небольшими перерыва-ми, когда - перед полигонами, на «боевом курсе» управление передавалось штурману. Но как только бомбы уходили из бомболюка – автопилот немед-ленно отключался, я вновь брался за штурвал до очередного полигона или до посадки. Обычно в это время командир сидел совершенно неподвижно, с за-крытыми глазами. Казалось, что он спит или делал вид, что спит. Лишь из-редка, приоткрыв глаза, оглядывал приборную доску, бросал два-три слова штурману и снова погружался в прежнее состояние.

Иногда, когда я допускал те или иные резкие эволюции самолета, он, не открывая глаз, недовольно ворчал. А однажды разразился: «Никогда тебе не быть командиром – не даёшь ты в полете человеку отдохнуть! Что ты его дергаешь? Запомни: самолет – умное создание, и он никогда не вздумает вдруг падать, если ты не будешь своими резкими и ненужными действиями заставлять его это сделать!» Очевидно, он заметил, что я очень огорчился этой тираде. Через некоторое время он, тронув меня за рукав, произнес: «Ну, не сердись… Крути дальше». Однако же поучения своего, как я потом убе-дился, не забыл.

Как-то после разведки погоды по маршруту и выхода на рубеж снижения он взял управление на себя, снизился до высоты 6000 метров, пе-ревел самолет в режим горизонтального полета, тщательно сбалансировал его триммерами и приказал мне убрать руки на подлокотники, ноги – на под-ножки. Сам он сделал то же самое. Самолет некоторое время летел по пря-мой, а затем он плавно перешел на снижение и стал крениться, перейдя в ре-жим скольжения. Скольжение и крен начали нарастать, и я инстинктивно пы-тался исправить положение машины. Командир довольно резко пресек моё дерганье. Потеряв некоторую высоту и увеличив крен до 20-25 градусов, са-молет медленно вышел из крена и перешел сначала в горизонтальный полет, а затем в набор высоты с переходом в обратный крен. После набора 200-300 метров от исходной высоты, самолет снова перешел на снижение. Так повто-рялось два или три раза, после чего мне было приказано взять управление и продолжить снижение до заданного эшелона. Потом он спросил, понял ли я, что самолет сам способен возвращаться в исходный, заданный режим полета при тех или иных отклонениях.

И ещё: при выполнении посадки в процессе выравнивания и до мо-мента приземления я должен был по самолетному переговорному устройству (СПУ) постоянно докладывать высоту. Как правило, происходил примерно такой диалог:

Я: высота – 10 метров, 7…5…3…2…1 метр …50 сантимет-ров…30…20…40…40

Он: врёшь!

Я: 30…10… Касс-с-с-сание.

И чем дольше звучало «с» в слове «касание», особенно если при этом самолет еще и снижался, он недовольно бурчал.

Однажды, во время предварительной подготовки к полетам, ко мне подошел начальник парашютно-десантной службы полка и предложил вы-полнить обязательный тренировочный прыжок с парашютом. Мне тут же вспомнился мой довольно неудачный прыжок в Балашовском училище, но, повесив нос, я ответил: «Ну, пошли. Раз надо, значит прыгнем». На этот раз прыжок прошел стандартно. После приземления ко мне подошел начальник ПДС и, убедившись, что я счастливо и глупо улыбаюсь, спросил, не хочу ли я повторить прыжок. На это я немедленно и совершенно необдуманно ответил, что готов сигануть ещё хоть сто раз. Ф-313

Мог ли я в этот момент предположить, что в недалеком будущем я прыгну еще десять раз по сто. Так я и начал заниматься этим видом спорта, регулярно выезжая из части на тренировочные сборы и соревнования. Вы-полнил нормативы и получил звание «Мастер спорта СССР», участвовал в дивизионных, корпусных соревнованиях, на первенствах Дальней авиации, ВВС, республиканских.

А так как по два-три месяца в году отсутствовал в полку, то у меня ежегодно возникали проблемы с выполнением плана по налету. И хотя с этими проблемами по разным причинам сталкивались многие «праваки», ко-мандование полка подходило к вопросу моей летной натренированности очень внимательно. Во всяком случае, в те короткие перерывы между трени-ровочными сборами и соревнованиями, я был востребован практически каж-дую летную смену с полной нагрузкой, а так же при облетах самолетов и других внеплановых полетах.

Стать командиром корабля в Дальней авиации было довольно сложно. Почему-то в 50-60-е годы считалось, что командиром можно стать только в возрасте 26-28 лет, т.е. через 5-7 лет летной практики в должности помощника командира корабля при отличной технике пилотирования, ус-пешной сдаче конкурсных экзаменов в полку, дивизии, Рязанском учебном центре и, разумеется, при безукоризненном состоянии здоровья. Поэтому случаи увольнения из армии летчиков по выслуге лет с правого сидения были не редкостью. Тех же, кто стал командиром через пять лет полетов на правом сидении, считали «везунчиками».

Мне повезло. Здоровьем меня не обделили родители, и Бог не оби-дел. Дело оставалось за малым – проверить у себя и поведать всем экзаме-нующим, что необходимое и достаточное количество знаний у меня имеется, но основательная предварительная подготовка всё-таки была необходима. Пришлось постараться восполнить накопившиеся пробелы в моих специаль-ных знаниях. В какой-то мере мне это удалось, и в итоге я оказался в числе слушателей Рязанских курсов по подготовке командиров кораблей Дальней авиации. После основательной теоретической подготовки последовала вы-возная программа, и, наконец, первый самостоятельный в моей жизни полет на боевом самолете. Контрольные полеты в этот день я выполнил без замеча-ний, и инструктор, похлопав меня по плечу, ушел на СКП (стартовый ко-мандный пункт). И вот тут меня охватил настоящий мандраж. Как же – пер-вый раз в первый класс. Взлет, полет по кругу вплоть до четвертого разворо-та прошли нормально. Но после четвертого я подсознательно, дабы не сесть до полосы, решил подстраховаться и прошел дальний и ближний приводы на излишне большей скорости, а торец ВПП – достаточно высоко. Осознал я свою ошибку только тогда, когда мимо мелькнули ограничители полосы при-земления – щиты с цифрами – 550 метров. Приземление, хоть и мягкое, про-изошло довольно далеко от этих щитов, и я выпустил тормозные парашюты. Выпускать их почему-то считалось большим грехом, и после освобождения ВПП, я подумал, что второй самостоятельный полет в этот день мне будет «зарублен». Как побитый пес, я вылез из самолета и пошел навстречу своему инструктору, который был уже на стоянке. Я ожидал разноса, а он вдруг сказал: «Молодец! Молодец, потому что выпустил парашюты, а теперь рас-сказывай про свою ошибку». Ошибку? Да, я ему рассказал про все ошибки от взлета и до посадки! Беседовали мы минут двадцать, после чего он снова по-хлопал меня по плечу и сказал, чтобы я готовился к выполнению второго са-мостоятельного полета и ушел на СКП. Пока заправляли и готовили самолет, я курил и думал – почему он всё-таки допустил меня ко второму полету? Обычно в таких случаях летчика отстраняли и давали дополнительные кон-трольные полеты. Я до сих пор не знаю, как бы я поступил, оказавшись на его месте. Второй полет я выполнил нормально – как учили.

В летном центре я познакомился и подружился со слушателем этих курсов – Валиком Рубленко. Все его так и звали – Валик. Родом из Киева – поэт и песенник днепровской рыбалки – мог часами рассказывать о рыбной ловле, причем с одинаковым упоением о случаях поимки маленьких карасей и больших лещей. Однажды он предложил мне вызвать в Рязань на недельку наших жен, и я немедленно согласился с этим предложением.

Для жены Рубленко нашлось место в гостинице, а мы вынуждены были поселиться в поселке Дягилево, где я снял временное жильё, которое представляло собой комнату в частном доме. Комната была размером 2 х 3 метра, и в ней помещалась только одна небольшая кровать и длинная лавка. На стене висела доска с крючками для одежды. И более ничего в этой комна-те не было. Хозяйка дома, одинокая женщина, родом из Украины, стала пер-вой моей учительницей украинского языка. По стечению обстоятельств, поч-ти всю оставшуюся служивую жизнь я проведу в Украине. Так вот это наше временное с женой пристанище едва не стало последним.

Утро. Мы с женой проснулись и лежали, накрывшись простыней до самого подбородка. Настроение - тоскливое. На улице моросит мелкий дождь, погромыхивает гром.

И вдруг в открытую форточку над нашей головой влетает светя-щийся шар диаметром 10-15 сантиметров, останавливается и начинает мед-ленно опускаться мне на грудь. Я едва успел прошептать жене: «Не шеве-лись!» - и мы замерли. Шар медленно скользнул по простыне и прополз до моих коленей, затем перебрался на колени, далее на живот жены и на стену. Вдоль электропроводки дошел до потолка и по нему направился к висящему на потолке патрону без лампочки. Далее последовало нечто. Повисев мгно-вение на патроне, шар ударился о пол, пролетев, как я потом измерил, в два-дцати сантиметрах от нашей кровати. Страшный взрыв потряс весь дом. В комнату, с возгласом: «Що це воно таке? Що ви тут робыте?» - ворвалась хо-зяйка. Затем, глядя на пол, она застыла с открытым ртом. Половые доски, за-крепленные на бревна в торцах комнаты, оказались разломлены и вдавлены в пол, а их концы с обеих сторон вздыбились и перекрыли вход хозяйке и под-ход к окну. Я почему-то на изначально ломанном украинском, совершенно спокойно ответил хозяйке: «Извеняйтэ, мы бильш не будэмо!». К нашему удивлению, этот огненный шар не оставил никаких отметин ни на наших те-лах, ни на простыне, но оставил незабываемый след в нашей памяти.

Из постоянного состава летной эскадрильи центра мне запомнился её командир. По тогдашним моим меркам, это был человек довольно зрелого возраста, коренастый, степенный, немногословный, с седыми волосами. Сре-ди слушателей он пользовался непререкаемым авторитетом и уважением. Вспоминаю предполетные указания, которые в обязательном порядке содер-жали информацию о воздушной и метеорологической обстановке, состоянию аэродрома, о наличии, готовности и порядку использования запасных аэро-дромов и т.д. Заканчивались эти указания всегда одинаковой тирадой вопро-сов:

- Вопросы? – пауза;

- Больные? – пауза;

- Кто не готов? – пауза;

- Кому задача непосильна? – длительная пауза;

- Тогда – хороших Вам полетов!

Мне очень понравилась такая концовка предполетных указаний, и я до конца своей летно-командной карьеры использовал её в своей практи-ке.

По окончании курсов было решено провести в честь выпуска тор-жественный обед, который состоялся в зоне отдыха летного центра. К уча-стию в этих торжествах был привлечен весь постоянный и переменный со-став эскадрильи. В ходе обеда с тостом выступил один из выпускников. Он поздравил новоиспеченных командиров кораблей с успешным окончанием обучения и инструкторов с … успешным окончанием обучения. В заключе-ние тоста он произнес почти дословно знаменитую тираду командира эскад-рильи:

- «Вопросы? Больные? Кто не готов? Кому задача не посильна?» - длительная пауза - Тогда хорошей Вам закуски и такого же настроения!

Этот тост развеселил всех, а комэска, обращаясь к автору тоста, за-метил:

- А у Вас потрясающая память, КОМАНДИР!

Курсы закончены. Получен приказ командующего ДА с поименным расписанием - где и кому продолжать службу в качестве командиров кораб-лей. В связи с тем, что я до сих пор проходил службу в европейской части Союза, мы с женой были готовы к тому, что по окончании курсов уедем в ка-кой-нибудь из дальневосточных гарнизонов. Но, как оказалось, мы не только остались в европейской части, но и направлены были в престижный, по мер-кам Дальней авиации - Полтавский гарнизон. Более того, некоторые дальне-восточники получили направления снова в те же гарнизоны, где проходили службу до Рязанских курсов. Некоторые выпускники выражали недовольство таким решением вопроса и иногда весьма обоснованными причинами объяс-няли свои требования перевода их в европейскую часть Союза. Как я впо-следствии убедился, такая программа распределения выпускников Рязанских курсов была долгосрочной. На одном из сборов командиров полков и диви-зий, начальник отдела боевой подготовки ДА генерал Безбоков заявил:

- Не надейтесь, что вам что-то удастся сплавить в Рязань. Учтите: то, что вы отправляете туда, это к вам и приплывает. Вы сами будете дово-дить до кондиции то, от чего хотели избавиться.

При всем моём уважении к Безбокову, должен сказать, что такое заявление было, мягко говоря, не очень корректным и справедливым.

В те годы недостатков в снабжении авиации топливом практически не было и выполнение планов боевой подготовки по этой причине не стави-лось под угрозу срыва. И именно поэтому, а также в силу того, что в полку очень внимательно относились к подготовке молодого летного состава, мне удалось в сравнительно короткие сроки стать готовым к полетам на боевое применение днем и ночью в сложных метеоусловиях в объеме требований к присвоению квалификации «Военный летчик 2 класса».

Как-то во время обеда ко мне подошел дежурный по части и сказал, что меня срочно вызывают в штаб, к командиру полка.

Командир – полковник Шаронов, встретив меня, поинтересовался здоровьем, условиями проживания на частной квартире, сроками прибытия в Полтаву моей семьи, определил ориентировочные сроки предоставления мне квартиры. После непродолжительной беседы на отвлеченные темы, он не-ожиданно задал вопрос – не имею ли я желания поступить на учебу в Воен-но-воздушную академию. Это было настолько неожиданно, что я не сразу смог ответить. Я знал об этом престижном военно-учебном заведении, но ни-как не предполагал, что мне предложат поступить туда. Конечно же, я отве-чал согласием.

Для успешного прохождения конкурсных вступительных экзаменов необходима была тщательная подготовка в объеме общеобразовательной школы (физика, математика, русский язык, английский язык) и по тактике Дальней авиации. С учетом того, что напряжение с выполнением полетов по плану боевой подготовки осталось прежним, подготовка к вступительным эк-заменам занимала практически всё свободное время.

Вступительные экзамены по всем предметам я сдал успешно, за ис-ключением математики. Достаточно хорошо ответив на теоретические во-просы, хорошо решив задачу и один из примеров, я, неожиданно для себя, столкнулся с трудностями при решении второго примера. Требовалось пре-образовать алгебраическое выражение, и я принялся за дело. Мой вариант решения занял три стандартных листа, на которых выложил буквально все свои знания в области алгебры, но правильного решения так и не нашел.

Экзаменатор, внимательно посмотрев мои математические изыски, улыбнулась мне и попросила написать на доске исходное задание и внима-тельно посмотреть на него. Я довольно рассеянно и безнадежно смотрел на доску и вдруг… поставил знак равенства и написал правильный ответ. Реше-ние укладывалось в обычную стандартную формулу.

-Ну вот, а это всё зачем? – потрясая моей писаниной, улыбнулась она.

Через день всех абитуриентов собрали в аудитории и, вызывая каж-дого, объявляли о результатах конкурсных экзаменов. Когда я услышал свою фамилию и то, что я принят в качестве слушателя командного факультета академии, радости моей не было предела.

Что мне дала академия? Главное – научила меня думать и перед принятием любого решения правильно оценивать обстановку. Очевидно, это помогло мне потом, когда приходилось принимать адекватные решения по всем вопросам, связанным со службой и повседневной жизнью, моей и моих подчиненных.

Я с благодарностью вспоминаю профессорско-преподавательский состав всех кафедр и особенно кафедры Дальней авиации. Умудренные зна-ниями, богатым опытом службы в строевых частях и огромной плодотворной практикой преподавательской деятельности, обладая прекрасной, проверен-ной временем методикой, преподаватели старались сделать всё, чтобы из ря-довых летчиков воспитать достойных руководителей частей и соединений. Такие фамилии преподавателей как Рог, Агапов, Велданов, Бурмистров и многие другие вспоминаются с теплотой и благодарностью.

«Сегодня мы начинаем изучение курса самой антинаучной науки – метеорологии», - заявил на вступительной лекции самый главный синоптик академии – полковник Иоффе. Он откровенно поведал нам о том, что в войне с Финляндией, благодаря его прогнозу погоды, наша авиация понесла боль-шие небоевые потери из-за того, что к моменту посадки после боевого выле-та практически все аэродромы (основные и запасные) оказались закрыты ту-маном. Экипажи вынуждены были после полной выработки топлива садиться там, где останавливались двигатели.

Мы знаем, какое это было время, и предполагаем, как могла закон-читься карьера главного «прогнозиста» погоды на этой войне. И только бла-годаря консилиуму ведущих светил метеослужбы того времени, оправдав-шему на основе анализа всех исходных для прогнозирования метеосведений прогноз погоды, данный Иоффе, нам привелось слушать лектора, который закончил свой рассказ печальной шуткой: « С тех пор я прогнозов не даю, я учу давать прогнозы».

В его арсенале была пятибалльная система оценки знаний слушате-лей, но эта система была не общепринятой. Высшего балла – оценки «хоро-шо» - был достоин, по его мнению, только преподаватель. Для слушателей это была удовлетворительная оценка, а низшей для него был «ноль». Так что, когда на семинаре по одной из тем всей группе в журнале через всю страницу была поставлена «единица», это не означало, что вся группа совсем ничего не знала. Это уже потом до меня дошла вся прелесть его методики, которая была нацелена на конечный результат. А результатом стало то, что в практи-ке организации и проведения летной работы я, в принципе, не испытывал особых сложностей с оценкой метеорологической обстановки - как элемента оценки общей обстановки при принятии решения на проведение полетов.

Особенно хотелось бы остановиться на организации и проведении физической подготовки слушателей. Совершенно очевидно, что основной за-дачей кафедры физического воспитания было, чтобы выпускник академии был здоров, хорошо физически развит, подтянут и вообще выглядел добрым молодцем. Достигалось это огромным трудом и потом преподавателей, тре-неров и самих слушателей. Мне особенно трудно давались такие виды спор-та, как бег (особенно на длинные дистанции) и лыжи. Уже после академии на спортивных соревнованиях по легкой атлетике в масштабах полк-дивизия я неоднократно занимал призовые места, а в беге на 1500 м в финальном забеге показал лучший результат.

Если учесть, что среди участников финального забега я был самым вели-ковозрастным, можете представить, что за чудеса делались на этой кафед-ре…

После окончания академии я получил назначение в 199 отдельный дальнеразведывательный авиаполк, который базировался в г. Нежин, на должность заместителя командира авиационной эскадрильи. Она была уком-плектована наиболее опытными летчиками полка. Командовал ею подпол-ковник Шабалкин Ю.Г. Заочник Монинской академии, он скоро должен был убыть для подготовки и защиты диплома. Таким образом, моя ближайшая перспектива – оставаться один на один с «зубрами» от авиации, которые все были летчиками 1-го класса, с большим опытом полетов на Ту-22, притом, что сам я, став и.о. командира эскадрильи, даже теоретически не был пере-учен на новый для меня тип самолета.

Как нельзя кстати, в Рязанском центре формировалась новая группа для переучивания на самолет Ту-22. И я в третий раз был направлен в Рязань. Сроки окончания этих курсов приблизительно совпадали с моментом убытия подполковника Шабалкина в Монино.

Экзамены по отдельным дисциплинам проводились в разное время, по мере окончания изучения того или иного предмета. В связи с этим произошла одна неувязочка. Экзамены по «Инструкции экипажу самолета» у меня при-нимал командир авиаэскадрильи, штатно входившей в состав летного цен-тра. Так я познакомился с Козловым Л.В., с которым наши пути в дальней-шем неоднократно пересекались. В числе других вопросов, на которые мне предстояло ответить, был порядок предполетной проверки работоспособно-сти высотного и кислородного оборудования самолета. Я сказал, что ответ на этот вопрос я не знаю, т.к. мы еще не закончили изучение этих тем. «Ну что же, - ответил он,- вопрос заменим. А на этот вопрос Вам всё равно придется ответить мне, когда закончите курс обучения».

Прибыв в полк после окончания курсов, я обнаружил, что мой коман-дир эскадрильи уже три дня, как убыл в преддипломный отпуск. Откровенно говоря, я несколько растерялся, т.к. с первого же дня мне пришлось вступить в контакт с людьми, которых, по существу, я совершенно не знал. Нет, то, что экипажи эскадрильи по уровню своей боевой подготовки всё знают и способны выполнить практически любую задачу, это, конечно, я знал. Зато всё остальное было для меня темным лесом. Я не знал ни характеров, ни ин-дивидуальных особенностей моих подчиненных, ни взаимоотношений этих людей в данном коллективе.

На помощь мне пришел один из моих командиров отрядов Гена Торо-пов. Это был один из лучших летчиков полка. Оценивая его несколько позже, я понимал, что из него, без всякой предварительной подготовки, получился бы отличный командир эскадрильи, но мешал возраст и отсутствие высшего образования, без которого в то время комэсками уже не назначали. Этот че-ловек постоянно помогал мне в вопросах планирования, очно и заочно зна-комил с людьми. Он был неплохим психологом и очень помог мне в станов-лении в должности.

Далее мне предстояла большая программа по освоению техники пило-тирования и боевого применения самолета Ту-22.

Конструктивно и по своим летно-техническим характеристикам он в корне отличался от своего предшественника – самолета Ту-16. Много нега-тивного было в процессе вооружения этими самолетами частей и соединений ВВС и ВМФ. Между собой летчики называли его подарком Никиты Хруще-ва, который, по слухам, очень благоволил Андрею Николаевичу Туполеву и его КБ. Говорили, что якобы он помог Туполеву выиграть тендер на серий-ное производство самолета у КБ Владимира Михайловича Мясищева, хотя эти разговоры были, как правило, бездоказательны.

В результате на вооружение частей и соединений Дальней авиации поступил самолет Ту-22, который, в силу ряда серьезных конструктивно-производственных недостатков принес массу проблем (в том числе и траги-ческим исходом), проявившихся в процессе эксплуатации его в строевых час-тях.

Самолет так срочно проталкивали в войска, что он поступил на вооружение без необходимых для его освоения учебно-боевых самолетов - «спарок». Довольно долгое время летчиков в полет выпускали, как испытате-лей – без вывозной программы. Готовность к полетам молодых летчиков оп-ределялась по результатам полетов на тренажерах. Но тренажер – есть тре-нажер. При всем своём совершенстве он не в состоянии в полной мере – в первую очередь в психологическом плане – подготовить летчика к первому полету на боевом самолете.

Я до сих пор не могу себе представить чувства и состояние летчика, впервые поднявшегося в воздух на Ту-22 без вывозной программы на «спар-ке». Это были настоящие летчики, а иногда и жертвы недоработок КБ Тупо-лева и волюнтаризма Н.С. Хрущева.

Я собрал некую статистику трагических происшествий, которые произошли в частях ВВС за период с 1959 по 1974 год. За этот период про-изошло 31 летное происшествие, в которых погибли 23 экипажа (это - не считая летных происшествий в частях ВМФ). Причины летных происшест-вий были разные, но многие из них замыкались на КПН (конструктивно-производственные недостатки), а часть из них списывалась на личный состав летных частей неправомерно. Это моё твердое убеждение.

Я опоздал к этому периоду в освоении Ту-22 и получил вывозную программу на «спарке». «Спарка» - это любимый ребенок командиров пол-ков Ту-22, которого мы лелеяли и берегли. Я до сих пор помню номера трех «спарок» 341 полка – 10, 26 и 50, каждая минута ресурса которых постоянно была у меня на учете. Если в ходе полетов (особенно при подготовке моло-дых экипажей) из-за неисправности выпадал боевой самолет - большой беды не было. Если выпадала «спарка» - к черту отправлялась большая половина плановой таблицы – у командира опускались руки.

С появлением в полках «спарок» стала накручиваться масса огра-ничений на допуск летчиков к полетам при перерывах по видам летной под-готовки. Это ограничивало командиров при определении максимально-допустимых перерывов в летной работе и в проверках техники пилотирова-ния в зависимости от индивидуальных особенностей того или иного летчи-ка.

Особые неприятности в начале эксплуатации самолета доставляло от-сутствие демпфирующих устройств в системах управления, что приводило порой и к трагическим последствиям. К примеру, на аэродроме Озерная 13.03.1968г. в экипаже военного летчика 1 класса капитана А.А. Варваричева перед посадкой при выпуске шасси не встала на замок выпущенного положе-ния правая “нога”, и было принято решение садиться на левую тележку и пе-реднюю стойку шасси. Перед посадкой экипаж, в соответствии с требова-ниями инструкции, включил аварийное питание приборов от аккумуляторов и обесточил машину. Казалось, что полет закончится благополучно, как вдруг с высоты выдерживания самолет резко перешел на кабрирование и на высоте 60-80 метров встал вертикально, как “свечка”. Потеряв скорость, он рухнул хвостом вниз на бетонную ВПП, разрушился и сгорел. Экипаж погиб. В ходе расследования было установлено, что оба канала демпферов тангажа на этой машине не были подключены к шине аккумуляторов. Летчик и руко-водитель полетов, естественно, об этом предательстве знать не могли и дей-ствовали в строгом соответствии с требованиями инструкции, тем самым практически лишили систему управления демпфирования. Теперь-то всем понятно, что надо было обесточивать самолет только после приземления, на устойчивом пробеге, но тогда…

В конечном итоге основные недостатки самолета Ту-22 в процессе многочисленных доработок были устранены, но все же к каждому полету не-обходимо было относиться и готовиться очень серьезно. Без тренажей и по-стоянной готовности к действиям в особых случаях полета о безаварийности не могло быть и речи. И всё-таки летчики очень любили этот самолет. Ощу-щение полета на этом самолете было необыкновенным. Восхищала его ско-роподъемность, маневренность, да и внешне он очень красив. Вооружение (особенно ракетное) вполне соответствовало своему времени. Если летчикам, в силу каких-либо обстоятельств, предлагали вернуться к полетам на самоле-те Ту-16, они воспринимали это в штыки, даже если это было связано с по-вышением по службе.

Попутно: конструктивной особенностью этого самолета было то, что для обеспечения работоспособности систем, оборудования и жизнедея-тельности экипажа он заправлялся огромным количеством водоспиртовой смеси. Пей – не хочу, все даром. Но, как ни странно, по моим личным на-блюдениям в течение четверти века в частях Ту-22 среди летного состава, не выросло ни одного алкоголика. Я подчеркиваю – ни одного! Это подтвер-ждали и беседы с командирами полков Ту-22 на эту тему. В горбачевские времена, когда было мало, но дешево, и в современных условиях, когда мно-го, но дорого, скрытых и явных алкоголиков более чем достаточно. И тут уж, конечно, дело не в количестве, цене и доступности, Тут дело в другом… Но это так, некоторое лирическое отступление.

Совсем скоро на вакантное место заместителя командира авиаполка прибыл мой знакомый – принимавший у меня в Рязани «пролонгированный» зачет подполковник Лев Козлов. Он стал моим инструктором.

Несколько слов о нем. Необыкновенно страстный любитель рыбал-ки и охоты, он считал, что самую крупную щуку должен заблеснить именно он, а кабан на облавной охоте должен был выйти именно на его номер, и за-вален этот кабан должен быть с первого выстрела и именно им самим. Очень странно, что всё это сбывалось на самом деле. Я сам видел фотоснимок, на котором огромный кабан лежит на Леве. Очевидцы рассказывали, что он, стремясь свалить этого громилу с первого выстрела и наверняка, произвел выстрел несколько позже, чем следовало, и уже мертвый зверь, двигаясь по инерции, придавил стрелка. Каким образом Левины кости не пострадали - оставалось только удивляться.

Летчик с потрясающей, филигранной техникой пилотирования, с боль-шим опытом инструкторской работы, с неистощимой инициативой, он и в летной работе он старался быть на передовых позициях. Если до его появле-ния в полку методическая работа (в том числе и работа методического сове-та) была не очень видна, то с его появлением всё коренным образом измени-лось. Коллективно, с привлечением наиболее опытного летного состава, бы-ли разработаны, утверждены и внедрены методические разработки по поряд-ку выполнения всех основных полетных заданий Курса боевой подготов-ки.

Выполняя впервые в полку полет с двумя дозаправками топливом в воздухе и стремясь добиться максимальной продолжительности полета, он довел обстановку на КДП до нервозной. Обычно очень спокойный и выдер-жанный командир полка – полковник Гонченко В.В. прибыл и приступил к руководству полетом за 1,5 часа до расчетного времени посадки. Он с облег-чением вздохнул, когда Козлов сообщил о выходе на рубеж снижения, и, слегка кашлянув, заерзал в кресле, когда Лев Васильевич доложил о 4-ом развороте и запросил – заход на посадку с проходом. А когда последовал очередной доклад о 4-м развороте, и новый заход с проходом, Гонченко за-ерзал ещё больше, а затем встал и с микрофоном в руках уже до момента приземления и окончания пробега не садился.

Полет, общей продолжительностью более тринадцати часов, закончил-ся благополучно. Посадка произведена с минимально допустимым остатком топлива по условиям центровки самолета. При рулении было заметно, что передние колеса лишь едва касаются бетонной дорожки и в развороты при рулении самолет входит очень неохотно.

Когда мы с командиром подъехали на стоянку, кресло Льва уже опус-тили из кабины на землю. Он легко, словно выполнил полет по кругу, спрыг-нул на бетонку и доложил о выполнении задания и безотказной работе всех систем.

Успешное освоение комплексов Ту-22М2 и Ту-22М3, полеты и переле-ты с тремя подвешенными ракетами и, наконец, знаменитая кругосветка на нашем авиагиганте Ан-124 «Руслан» с демонстрацией достижений нашего авиапрома и ещё многое неупомянутое, - всё говорит о постоянном стремле-нии этого человека к новому, непознанному, передовому.

Должен сказать, что моя вывозная программа проходила в экстремаль-ных условиях. По «Курсу боевой подготовки» вывозные полеты должны производиться в простых метеоусловиях. Однако в декабре не выдалось ни одного летного дня, стояли сильные туманы, а в лучшие дни облачность не поднималась выше 200-250 метров. И всё же в конце декабря, под самый Но-вый год мне удалось выполнить один полет. Заход на посадку, вопреки про-гнозу погоды, производился при нижней границе 300 метров и видимости 4 километра. И второй вывозной полет, который состоялся 10 января, снова был выполнен вопреки прогнозу с посадкой при минимуме погоды по види-мости. Так, благодаря мне, метеослужба полка схлопотала две, не красившие нас, предпосылки. Лев Васильевич остался верен своей принципиальности и приказал мне оформить эти предпосылки документально.

И, тем не менее, когда мы прибыли с докладом к командиру полка, Козлов вдруг заявил, что хватит меня возить и допускает меня к контроль-ным полетам. Внимательно выслушав Козлова, Гонченко приказал мне идти заниматься своими делами, а Льву Васильевичу предложил остаться. О чем они беседовали – я не знаю, но 14 января я, выполнив два контрольных поле-та, был допущен к самостоятельному вылету. Полет прошел нормально, если не считать, что приземление произошло близко, ну очень близко к 500-метровой отметке. Я мог посадить самолет и раньше на несколько повышен-ной скорости, но я знал, что на удалении 300-350 метров от начала полосы с этим курсом посадки есть хорошо известный всем бугорок типа «лежачего полицейского» шириной около 50 метров и, как рассказывал мне потом по-мощник руководителя полетов, с СКП хорошо было видно, как основные ко-леса на высоте 10-15 сантиметров плавно обогнули это препятствие с после-дующим мягким касанием – однако, слишком близко к дальней границе ус-тановленной полосы приземления. К моменту моего заруливания на стоянку туда подъехал командир полка, его заместители, начальник политотдела, летчики моей эскадрильи. После того, как я доложил о выполнении первого самостоятельного полета, начались поздравления и фотографирование.

На следующее утро на построении полка командир ещё раз поздравил меня и вручил поздравительный адрес с фотографией у самолета. А после построения, находясь в канцелярии, я ответил на телефонный звонок и по го-лосу узнал командира корпуса генерала И.В. Горбунова. То, что я услышал от него, повергло меня в шок. Он резко выражал недовольство методикой моей личной летной подготовки, т.е. троекратным сокращением вывозной программы и выполнением её в сложных метеоусловиях, что явилось гру-бейшим нарушением требований «Курса боевой подготовки». В общем, я по-лучил по полной программе. В конце разговора он всё-таки поздравил меня и дал понять, что впредь будет лично следить за моими очередными авантюра-ми.

О чем он говорил с Гонченко и Козловым приходится только догады-ваться, но то, что эти разговоры состоялись – я знал наверняка, т.к. в очеред-ной летный день я вместо одного получил два контрольных полета. Даль-нейшие полеты, правда, производились строго по «Курсу боевой подготов-ки».

После защиты диплома подполковник Ю.Г.Шабалкин был назначен на должность заместителя командира этого же полка, а я командиром эскад-рильи. К этому времени я уже довольно сносно ориентировался в обстанов-ке.

К концу 1972 года я был подготовлен в полном объеме к боевым действиям днем и ночью в простых и сложных метеоусловиях, а весной 1973-го мне была присвоена квалификация военного летчика I класса.

Вспоминается одна из командировок этого периода. Мне была по-ставлена задача на двух, специально подготовленных самолетах, выполнить перелет с посадкой на аэродром ГВФ г. Адлера. В этом аэропорту предлага-лось ознакомить с самолетом Ту-22, его летно-тактическими характеристи-ками и боевыми возможностями представителей командования ВВС Ирака и провести демонстрационные полеты.

Особенностью этого аэродрома было то, что Ту-22 мог произвести посадку только со стороны моря вне зависимости от фактического направле-ния и скорости ветра. С другого направления, практически вплотную к ВПП подступают горы, откуда заход на посадку возможен только в простых ме-теоусловиях и только легкомоторным самолетам. Будучи в аэрофлоте, я не-однократно садился с этого направления на Ли-2 и при выполнении 4-го раз-ворота чувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке, когда наблюдал слева на холме, на удалении 200-300 метров и выше высоты полета ребят, иг-рающих в футбол на спортивной школьной площадке. В дополнение к ска-занному можно добавить, что длинна ВПП в этом аэропорту едва превышала 2000 метров.

С одной стороны – горы; с другой, на удалении 300-400 метров - огромные валуны и береговая полоса. Поэтому я прекрасно понимал, что только безошибочная техника пилотирования на предпосадочной прямой и строгое выдерживание режима по высоте могли обеспечить выполнение за-дания. Откровенно говоря, некоторое чувство беспокойства я ощущал, когда обдумывал, как выполнить поставленную задачу. Ведь производя полеты с полос длиной 3000-3500 метров, летчики Дальней авиации не особенно бес-покоились об отклонениях в посадочной скорости на 10-15 километров в час и приземлении с отклонениями 100-150 метров. Но даже на таких аэродромах изредка случались случаи посадок до полосы или выкатывании с неё при пробеге.

В данном случае подобные отклонения могли привести к вовсе уж нежелательным последствиям. И тут я вспомнил, как тяжелые самолеты Аэ-рофлота «печатают» свои посадки как под копирку – как правило, приземле-ние происходит в начале полосы и на заданной посадочной скорости. Вспом-нил я и беседы с опытными летчиками аэрофлота по этим вопросам. Их сек-рет был прост: после входа в глиссаду снижения они сразу снижали скорость полета до скорости чуть превышающей посадочную, увеличивая при этом режим работы двигателей, и никогда не направляли снижение в точку вырав-нивания, как это делали мы, стараясь выравнивание начать на удалении 200-250 метров от торца ВПП.

Пилоты гражданской авиации исключали из своего арсенала этап выравнивания, а с дальности 3-4 километра направляли траекторию сниже-ния прямо в точку приземления с практически посадочной скоростью. Само-лет как будто висел на двигателях, и достаточно было в момент приземления или за мгновение до этого убрать газ, как самолет мягко приземлялся в за-данной точке.

Тут же я подумал о методике производства посадки на авианесущие корабли. Ведь там посадка до «полосы» закончится плачевно. И перелеты от расчетного места приземления недопустимы, ибо, если не зацепите хвост за тормозные тросы, – купание неизбежно.

С этими мыслями я пришел ко Льву Васильевичу Козлову, кото-рый, как и следовало ожидать, тоже думал о том, как выполнить поставлен-ную задачу и не наломать дров.

Он внимательно выслушал меня, постоянно делая какие-то помет-ки на бумаге, некоторое время помолчал и сказал, что он должен об этом по-думать и, если прояснится что-нибудь разумное, он даст мне знать. Через не-которое время он позвонил и, пригласив в кабинет, попросил ещё раз повто-рить мои мысли об изменении методики расчета на посадку и посадки. В свою очередь он поделился своими соображениями на этот счет. Но, в отли-чие от меня, у него уже были готовы некоторые расчеты, и на листе бумаги вчерне была выполнена схема снижения от момента входа в глиссаду сниже-ния и до приземления с указанием ориентировочных параметров работы дви-гателей по этапам снижения.

Он спросил меня, кого я выбрал себе в качестве напарника и, когда я ответил, что остановил свой выбор на экипаже майора Торопова, согласил-ся с этим.

Вечером этого же дня мы снова собрались в кабинете и на этот раз пригласили и Торопова. В принципе, мы занялись методической разработкой, в которой отражены способы и методы захода на посадку и посадки на ВПП укороченных размеров. В ходе обсуждения предложений и поправок было много. Большая часть их аргументировано отметалась, некоторые подлежали дальнейшему обсуждению, и лишь небольшая часть принималась единоглас-но и безоговорочно.

В этот вечер работали в кабинете Козлова допоздна. Работа про-должалась практически весь следующий день, благо, было воскресенье. Мы тщательным образом изучили по документам все особенности расположения аэродрома Адлер, его оборудование радиолокационными средствами и раз-личные схемы построения маневра для захода на посадку. Были предусмот-рены различные варианты наших действий даже в самых немыслимых си-туациях, и мы постарались сделать так, чтобы эти ситуации стали невозмож-ны.

За основу нашей методической разработки мы взяли первоначаль-ные наброски Льва Васильевича и постепенно, поэтапно наращивая их, дове-ли эту разработку до более или менее приемлемого варианта. «Танцевать» мы начали от необходимости производить посадки в пределах от 50 до 100 метров от начала полосы на скорости 300-310 километров в час. И далее, по-сле приземления, по возможности как можно дольше удерживать самолет на посадочном угле, т.е. до тех пор, пока переднее колесо, с падением скорости, само не опустится на бетон, и только после этого решили выпускать тормоз-ные парашюты. Скорость полета режимом работы двигателя решено было поддерживать с таким расчетом, чтобы выйти на дальний привод строго по глиссаде на скорости 310-320 километров в час. Был тщательно продуман и вопрос об уходе на второй круг с любой точки предпосадочного снижения.

Работа была закончена снова поздним вечером. Решили завтра на свежие головы ещё раз пройти по элементам нашей методической разработ-ки. А мне было приказано к летной смене на вторник подготовить две спарки и три боевых самолета для проведения проверки элементов методики и по-следующей тренировки.

В понедельник, во время предварительной подготовки на ВПП с обоих направлений были нанесены контрольные отметки по две с каждой стороны полосы на удалении 50 и 100 метров от торца. В состав группы ру-ководства были включены два регистратора, которые располагались с обеих сторон ВПП в зоне приземления и должны были точно отмечать на краях по-лосы точки касания. Кроме того, решено было добавить ещё одного киноопе-ратора, которому вменялось в обязанность производить киносъемку с проти-воположной стороны полосы.

Первый вылет на спарке с Козловым выполнил я, второй – Торо-пов. В принципе, все наши расчеты подтвердились полностью. Затем каждый из нас выполнил по два полета на боевых самолетах. Особых сложностей техника пилотирования на предпосадочной прямой и само приземление и пробег не вызывали. Регистраторы, которые отмечали точки приземления, представили следующие результаты по точкам касания от торца ВПП: спарка – 70 и 60 метров, боевые самолеты: Козлов – 60 и 50; Торопов 60 и 60; я – 70 и 50 метров. Скорость приземления: Козлов – 300 и 300; Торопов – 300, 310 и 310; я – 310, 300, 310 километров в час. Иначе говоря, ни по одному из этих параметров мы не вышли за пределы наших расчетов. Длина пробега до пол-ной остановки самолета при всех приземлениях не превышала 1600 метров. К вечеру мы успели просмотреть результаты киносъемки посадок и, в принци-пе, остались удовлетворены.

Время нашего вылета зависело от времени прибытия в Москву де-легации из Ирака. Поэтому, команду на перелет мы получили только через неделю. Всё это время было потрачено на соответствующую подготовку са-молетов, оборудования для обслуживания полетов в Адлере и комплектова-ние соответствующей группы инженерно-технического состава. Старшим группы, осуществляющей это мероприятие, был назначен заместитель ко-мандира 2 авиакорпуса генерал Жихарев.

Когда стал известен момент прибытия Иракской делегации в Ад-лер, мы за два дня до этого срока транспортным самолетом вылетели на ре-когносцировку аэродрома. Вместе с нами вылетела и группа ИТС с необхо-димым имуществом.

Заправку боевых самолетов рассчитали так, чтобы к моменту по-садки в баках осталось не более восьми тонн горючего, исходя из возможно-сти ухода на запасной аэродром от Адлера.

Заход на посадку в Адлере и посадка прошли «как учили». После приземления штурман отфиксировал по внешней связи: скорость – 300 кило-метров в час; расчет – 50 метров. Самолет остановился, пробежав 1500 мет-ров. Когда в эфире прозвучало о посадке Торопова – 300 и 50, - я с облегче-нием выдохнул и только в этот момент понял, что до момента посадки Торо-пова я был очень напряжен. Расслабление наступило мгновенно.

Заместитель командира полка по ИАС, присутствовавший на СКП в качестве консультанта руководителя полетов потом обрисовал мне обста-новку на стартовом командном пункте во время нашей посадки. Ею руково-дил командир местного летного авиаотряда, и после посадки Торопова обер-нулся к генералу Жихареву:

- Откуда ваши летчики знают и выполняют посадки по - аэрофлот-ски?

Жихарев ничего не знавший, как мы будем садиться, мгновенно со-риентировался:

- Наши летчики всё знают и всё умеют!

А затем повернулся и с достоинством покинул СКП.

Еще в Нежине было решено, что демонстрационный полет в Адле-ре будет выполнять Торопов, а мне было предписано исполнить роль гида – экскурсовода при ознакомлении иракских представителей с самолетом и его боевыми возможностями.

Накануне дня прибытия делегации было проведено совещание, на котором необходимо было доложить о порядке проведения демонстрацион-ного полета. Вместе с нами должно демонстрировать свою технику КБ Сухо-го.

Первым докладывал генерал Жихарев:

- Полет будет состоять из двух проходов над ВПП: первый – на предельно малой высоте на скорости 850 километров в час; второй – с де-монстрацией предельно возможного угла набора высоты после выхода на на-чало ВПП.

- Это и всё? - спросил генерал, проводивший совещание.

- А что они ещё могут? - вмешался в разговор один из присутст-вующих на совещании человек в штатском. - Пусть лучше подробнее доло-жит о своем полете товарищ Ильюшин.

Из-за стола встал и вышел невысокий сухощавый человек в светлой рубашке с короткими рукавами, подошел к окну и начал свой доклад слова-ми: «Я взлетаю и…» А далее, он мелкими шагами пошел к двери, выдвинув вперед руку с открытой ладонью. При этом его колени, поясница, голова и ладонь неестественным образом изгибались, вращались, выворачивались, а сам он вращался вокруг своей оси, выполняя невообразимые «па» неведомо-го мне танца, сопровождаемого известными и неизвестными мне названиями фигур высшего пилотажа. Закончил свой танец словами:

- После этого я произвожу посадку. Это всё.

Честно говоря, я ничего не понял, что будет выполнять этот летчик в демонстрационном полете. Но было видно, что человек в штатском, дав-ший ему слово, видимо, понял всё. Он лишь спросил, что в программе полета изменится, если для выполнения этого полета прибудет последняя модифи-кация самолета.

- Да на нем я вообще вокруг хвоста буду крутиться, там же тяга на две тонны больше! - ответил летчик.

Позже я узнал, что этот летчик – сын известного авиаконструктора С.В. Ильюшина, и несколько удивился, что сын Ильюшина демонстрирует летные качества самолета Сухого. Кстати, человек, который вел с ним диа-лог, оказался ни кто иной, как известный авиаконструктор П.О.Сухой.

Генералу Жихареву был задан вопрос о расчетном времени между первым и вторым проходом самолета над ВПП. Жихарев ответил, что это время составляет 12,5-13,0 минут, на что руководитель летной программы сказал, что это недопустимо много. Демонстрационный полет Ильюшина бу-дет продолжаться около 5 минут и, коль скоро он будет проводиться между проходами самолета Ту-22, то для того, чтобы демонстрация прошла более динамично, необходимо сократить это время максимум до 8 минут.

Нам пришлось несколько изменить схему полета. Если раньше мы планировали полет по прямой на предельно малой высоте продолжать до дальности 15-17 километров, то теперь пришлось сделать так, чтобы первый разворот сделать на дальности 10 километров и развернуться на 170 градусов с выходом в район третьего разворота.

На вопрос Жихарева – о чем в первую очередь нужно рассказывать при осмотре самолета гостями на стоянке – руководитель совещания ответил, что гости прекрасно осведомлены о летно-тактических характеристиках ма-шины, но хотят посмотреть на «живой» самолет и его «начинку». Главное – ответить на вопросы гостей и ответить грамотно. При этом необходимо по-стараться убедить гостей, что этот самолет не только хорошо летает, но ещё лучше способен поразить любую морскую или наземную цель.

На следующее утро из Москвы прилетела Иракская делегация, а за 20 минут до этого на Ту-154 прилетел Министр обороны маршал А.А.Гречко.

После непродолжительной встречи в одном из помещений аэрово-кзала делегация Ирака вместе с маршалом Гречко и сопровождающими ли-цами вышли на перрон для осмотра выставленной авиационной техники. В числе сопровождающих был и главком ВВС Главный маршал авиации Кута-хов П.С.

После доклада генерала Жихарева министру обороны, он предста-вил меня, как сопровождающего делегацию при осмотре самолета, готового ответить на вопросы гостей. Иракцы очень внимательно осматривали само-лет, заглядывали в кабины самолета (кресла экипажа были опущены), в бом-болюк и даже в гондолы шасси. Вопросов было много и мне приходилось че-рез переводчика отвечать на них. В заключение Главком ВВС Ирака изъявил желание подняться в пилотскую кабину. Его посадили в кресло и подняли. Я протиснулся вслед за ним и встал рядом. Оказывается, он довольно сносно владеет русским языком, особенно той его частью, которая касалась авиаци-онной терминологии. Поэтому мы понимали друг друга и без переводчика. Открыв форточку, он постоянно разговаривал со своим министром обороны. По интонации и выражению его лица я понял, что он вполне удовлетворен кабиной. На этом осмотр самолета был закончен и, поблагодарив генерала Жихарева, делегация направилась для осмотра самолета КБ Сухого.

Смотровая площадка была обустроена напротив центра ВПП, на удалении около 200 метров до неё. Тут было установлено около двух десят-ков кресел и, когда все гости расселись, Торопов получил команду на взлет. При минимальной заправке – 12,5 тонн и максимальном форсаже, отрыв са-молета произошел примерно напротив смотровой площадки. С выходом на береговую черту, не выключая форсажа, Торопов начал выполнять маневр, очень похожий на боевой разворот. Когда самолет развернулся на 50 – 60 градусов, на высоте около 3500 метров он вошел в облака. Пока в течение нескольких минут на смотровой площадке делились впечатлениями от взле-та, я очень напряженно смотрел в сторону, откуда должен был появиться са-молет Торопова. Заметил я его издалека по дымному следу, появляющемуся при включении форсажных режимов. Все повернули головы в сторону само-лета, когда услышали нарастающий гул двигателей. В это время самолет на высоте 10 – 15 метров уже подходил к ВПП на скорости 850 километров в час. Проход был впечатляющим. Это было видно по выражению лиц присут-ствующих на смотровой площадке. Некоторые пальцами прочищали зало-женные грохотом двигателей уши.

Сразу после прохода нашего самолета на полосу вырулил и произ-вел взлет Ильюшин. Что он творил над полосой в воздухе, было уму непо-стижимо. Мыслимые и немыслимые фигуры высшего пилотажа были выпол-нены в пределах торцов ВПП и до высоты 300-350 метров. Закончился показ полетом с курсом обратным посадочному, каким-то головокружительным маневром с последующим ювелирным приземлением под аплодисменты на смотровой площадке.

В поле моего зрения вновь появился самолет Торопова и, когда он уже был на дальности 3,5 – 4 километра, все снова обратили на него внима-ние. К торцу полосы он подходил в том же режиме, что и при первом прохо-де, а затем начал резко переходить в набор высоты. К моменту выхода на траверз смотровой площадки, он был уже с установившимся углом набора около 60 градусов. Это происходило прямо над наблюдателями, поэтому соз-давалось впечатление, что траектория набора была близка к вертикали. Через считанные секунды самолет скрылся в облаках, а площадка озвучилась но-выми аплодисментами и оживленным обсуждением увиденного. Войдя в об-лака, Торопов перевел самолет в горизонтальный полет, а затем на снижение. На дальности 12 километров выполнил стандартный разворот и через не-сколько минут произвел красивую мягкую посадку.

Когда Торопов зарулил на перрон и кресла экипажа были опущены, он построил экипаж и доложил Министру обороны СССР о выполнении за-дания. Гречко рукопожатием каждому члену экипажа выразил благодарность за этот полет. Глядя на своих молодцев в светло-голубых костюмах и свер-кающих касках, заметно волнующихся и с улыбками на лицах, я едва сдер-живал радость и гордость за них.

Вслед за Гречко к экипажу подошел Министр обороны Ирака, по-благодарил за полет, и, пожав руки, вручил каждому швейцарские часы. По-сле этого наш министр снял с руки золотые часы и вручил их Торопову, а штурману и оператору вручил коробочки с часами, переданные ему офице-ром из его сопровождения.

Павел Степанович Кутахов приказал Жихареву организовать отдых экипажам в одной из гостиниц Адлера в течение остатка субботы и воскре-сенья и добавил, что сроки возврата на аэродром базирования он должен оп-ределить своим решением. Надо сказать, что отдых был организован достой-ным образом.

После убытия из Адлера Министра обороны СССР, главкома ВВС и Иракской делегации, генерал Жихарев сказал мне, что по приказу коман-дира корпуса он убывает в Винницу, а мне надлежит организовать и провести подготовку самолетов и экипажей к перелету в Нежин. О готовности к пере-лету доложить командиру полка и по его команде выполнить перелет.

Когда я доложил экипажам, что время перелета – нашим решением, мне ответили:

- А мы ва-а-ще не полетим. Здесь тепло, море и т.д.

Я посетил руководство аэропорта, Главу администрации г. Адлера и выразил благодарность за своевременное и качественное обеспечение рабо-ты нашей группы.

Через день мы вернулись в Нежин, и я доложил командиру полка о выполнении задания. Л. Козлов живо интересовался, как притерлась наша методическая разработка в условиях Адлера и остался весьма удовлетворен-ным.

Вскоре на вооружение ВВС Ирака поступила партия самолетов Ту-22 в варианте самолета – бомбардировщика, а в Белоруссии был организован летный центр по переучиванию арабов на этот самолет. Мы в свои регламен-ты внесли Адлер как возможный аэродром подскока для Ту-22.

В январе 1973 г. я получил назначение в 341 тяжелобомбардиро-вочный полк 15-й авиационной дивизии на должность заместителя команди-ра полка, где встретился со своим однокашником по академии Малышевым Г.В., который проходил службу в этом же полку в должности заместителя командира полка по летной подготовке.

В день прибытия к новому месту службы и размещения в общежи-тии, Малышев и заместитель командира полка по политической части Де-ментьев Петр Сергеевич навестили меня, и мы за беседой засиделись до поздней ночи. Из разговоров я понял, что в какой-то мере не всё благополуч-но в отношениях между руководящим составом полка и руководящим соста-вом авиационной дивизии, штаб которой находился здесь же.

Наутро я доложил о своём прибытии командиру полка полковнику Войтулевичу, и сам был представлен личному составу полка на общем по-строении. Войтулевич принял меня весьма и весьма доброжелательно и, в общих чертах ознакомив меня с состоянием дел, пожелал, чтобы я скорее принял участие в решении задач, стоящих перед полком.

В этот же день мне было приказано прибыть в штаб дивизии и представиться командиру дивизии – генералу Ерохину и начальнику полити-ческого отдела полковнику Козлову В.В. Беседы проходили в их кабинетах в разное время, и меня неприятно удивило, что оба они, в той или иной мере, негативно отзывались о состоянии дел в полку. Причем в главнейших вопро-сах: боеготовности, боевой подготовки, дисциплины и порядка. Я был весьма огорчен и озадачен содержанием этих собеседований, и, покидая штаб диви-зии, был поглощен мрачными мыслями о вариантах своего поведения в но-вой должности.

Вскоре полковник Войтулевич был переведен для продолжения дальнейшей службы в 6 авиакорпус, а командиром полка был назначен Г.В.Малышев.

С его назначением взаимоотношения с руководством дивизии поч-ти не изменились. У меня складывалось впечатление, что все службы диви-зии были настроены на негативное отношение к руководству полка. Возвра-щаясь с совещаний в штабе дивизии, Малышев неоднократно сетовал, что ему непонятны те взбучки, которые он получал каждый раз: «Мы ведь дела-ем буквально всё, что требуют они и руководящие документы, но каждое со-вещание заканчивается битием и это происходит не только в присутствии на-чальников служб дивизии, но и при участии руководства обеспечивающих частей и подразделений». Ему было крайне неприятно, что и по делу, и без оного, постоянно ставились в пример состояние дел в других авиаполках ди-визии – в отличном 260-м и 251-м.

Я, замполит, начальник штаба полка как могли, помогали ему в поддержании уставного порядка, в организации и проведении летной работы, но отношение руководства дивизии практически оставались прежним.

В мае 1974 года произошла катастрофа. При взлете с оперативного аэродрома Барановичи погиб экипаж Жоры Малышева. Начались тяжелей-шие времена расследования причин летного происшествия различного рода комиссиями, начиная от авиакорпуса и заканчивая Министерством обороны. Спать приходилось по 3-4 часа в сутки, остальное время уходило на пред-ставление этим комиссиям и отдельным проверяющим практически всех до-кументов, регламентирующих жизнь и деятельность авиаполка. Порой это выливалось в допросы руководящего состава полка.

В одно из первых посещений гарнизона после катастрофы коман-дир авиационного корпуса генерал-лейтенант Горбунов Иван Владимирович сказал мне, чтобы я временно принимал командование полком на себя, поре-комендовав особое внимание обратить в первое время на две вещи – безопас-ность полетов и обеспечение боеготовности полка.

Выводы по причинам летного происшествия были неутешительны-ми и касались они, в основном, неудовлетворительной организации и прове-дения летной работы. Из этого следовало, что для руководства полка начина-лась эпоха постоянного контроля и опеки со стороны вышестоящих штабов и их служб. Несладкая перспектива.

В начале июня 1974 года я был вызван в Москву, в Главный штаб ВВС для собеседования с Главкомом ВВС, Главным маршалом авиации Ку-таховым П.С. По результатам этого совещания должен был решиться вопрос о моём назначении на должность командира 341 полка.

Принял меня Павел Степанович довольно приветливо, поинтересо-вался отдельными моментами моей биографии, моей оценкой состояния дел в полку, моральным состоянием личного состава после летного происшест-вия. В заключение беседы он посоветовал мне, чтобы я принял все необхо-димые и достаточные меры для того, чтобы в течение года вывести полк в число отличных.

Когда я вернулся в Озерное и доложил генералу Ерохину о резуль-татах своего визита к Главкому и о его пожелании вывести полк в число от-личных, он уронил свою идеально выбритую голову на ладони и долго сидел, о чем-то раздумывая. Мне было неведомо, о чем думал он, а я о том, что мне предстоит тяжелая и ответственная работа в новой должности.

Не знаю, но почему-то так сложилось в моей жизни, что я при ре-шении важных вопросов всегда встречал поддержку и понимание умных и доброжелательных людей.

Оценивая возможности своих заместителей и ближайшее окруже-ние из числа работников штаба полка, я пришел к выводу, что каждый из них профессионально подготовлен, с большим опытом работы, с развитым чувст-вом ответственности за выполнение своих обязанностей.

Что им мешало трудиться в единой связке, дающей определенную гарантию успеха? На эти вопросы, по моему мнению, необходимо ответить первоочередно; в противном случае сложностей в решении многих вопросов - не избежать. Каждый из упомянутых товарищей был хорош по-своему, но трудились они без опоры друг на друга, а без этого трудно добиться положи-тельных результатов. Снова и снова пытаюсь представить себе каждого из них:

- начальник штаба полка – подполковник Рудых – человек с боль-шим опытом штабной работы, грамотный и исполнительный, ценитель доб-ропорядочности в отношениях с людьми;

- мой заместитель – майор Асеев, будущий командир 290 развед-полка, - исполнительный и обязательный человек, хороший летчик, грамот-ный инструктор, но болезненно воспринимавший критику в свой адрес;

- заместитель командира по политчасти майор Дементьев – человек своеобразный, способный очень быстро сходиться с людьми, чуть ли не всех в полку знавший по имени-отчеству, преданный своему делу беспредельно, очень и очень общителен;

- секретарь парткома майор Фабиянский – тихий, скромный, доб-рожелательный человек, авторитет которого был непоколебим, всегда гото-вый прийти на помощь людям, которые к нему обращались с теми или ины-ми жизненными и служебными проблемами;

- офицер службы боевой подготовки – майор Драбет – разбитной, таких называют «свой в доску», способный постоянно создавать эффект при-сутствия. Когда заглядывали к нему в кабинет, казалось, что он только что куда-то вышел – недопитая чашка чая, фуражка на вешалке, капля чернил, свисающая с пера его ручки, говорили о том, что он вот-вот вернется, сядет за свой стол и продолжит прерванную работу. Часто выяснялось, что в это время он находился далеко от своего рабочего места и решал далеко не слу-жебные вопросы. Однако почти всё ему прощалось за то, что по его службе никогда не возникало никаких претензий. Любую интересующую справку я получал незамедлительно. Он постоянно держал в памяти уровень подготов-ки всего летного состава и часто подсказывал пути решения тех или иных за-дач боевой подготовки.

Да и все остальные начальники служб в своей работе не вызывали какого-либо негативного к ним отношения.

Таким образом, ближайшей моей задачей стало объединение этих людей, слияние их усилий и стремлений в единое русло. Направить их уси-лия в едином направлении с тем, чтобы они между собой и со мной разгова-ривали на одном, понятном всем языке. Впоследствии я убедился, что мне это удалось. В конце концов, образовался крепкий коллектив, которому было по силам решение многих проблем. Ф-304

Дней через десять после приказа о моём назначении, командир корпуса принял решение, в присутствии руководящего состава дивизии и корпуса, заслушать меня и моих заместителей о состоянии дел и наших пла-нах работы на ближайшую перспективу. В назначенное время собралась до-вольно внушительная аудитория – около 50 человек. В последние минуты перед докладом, к которому я готовился в одном из соседних помещений, я сделал непростительную ошибку. Дело в том, что в ходе этой подготовки многие представители штаба корпуса наперебой советовали мне, как вести себя в процессе доклада, о чем говорить, а о чем следует вообще умолчать. Особенно старался невзрачного вида, низкорослый и лысоватый человек. Очевидно, я был слишком возбужден: несколько раз обрывал его, заявляя, что сам знаю, как построить доклад, что говорить и о чем умолчать. Потом я не раз пожалел, что так повел себя с этим человеком, который оказался на-чальником отдела боевой подготовки корпуса, заслуженным военным летчи-ком СССР и, в общем-то, прекрасным специалистом и товарищем. Это был полковник Чесноков Виктор Васильевич. Он одним из первых осваивал са-молет Ту-22, был командиром полка в Житомире. Как часто я корил себя за свою неосмотрительность в поведении по отношению к этому чудесному че-ловеку. Ох, как нескоро у нас наладились потом отношения…

Доклад мой прошел весьма рвано. То и дело он прерывался вопро-сами и теми или иными замечаниями. Странно, но всё это время я чувствовал себя спокойно и весьма, как мне казалось, предметно и аргументировано от-вечал на вопросы и реплики. Однако в заключении командира корпуса про-звучало, - и это, думаю, поделом, - что я слишком самоуверен. И в заключе-ние меня заверили, что со стороны руководства дивизии и корпуса будет ока-зана любая необходимая помощь.

Новый командир дивизии – полковник Долганов Ю.Г. Как-то сло-жатся взаимоотношения с ним? От этого во многом зависит жизнедеятель-ность полка. Однако, очевидно, что генерал Ерохин передал по наследству свое отношение к «чепешному» 341-му и благосклонность к остальным пол-кам. Буквально с первых дней знакомства с новым комдивом мы почувство-вали настороженное отношение к нашим решениям и действиям. Как и пре-жде, мы получали, по нашему мнению, незаслуженные взбучки в присутст-вии тех людей, которые в служебных вопросах должны были выполнять на-ши требования. Это огорчало. Создавалось впечатление, что управление ди-визии действовало по принципу, позволяющему в случае серьезного проис-шествия с полным основанием заявить: «Мы знали, предупреждали, предос-терегали, принимали все необходимые меры, но…»

Обстановка стала несколько спокойней с прибытием на должность заместителя командира дивизии полковника Гонченко В.В., на которого, в силу того, что раньше он командовал полком Ту-22, была возложена обязан-ность по непосредственному курированию нашего полка. Это в какой-то ме-ре развязало нам руки в проведении изменений, иногда небольших, а иногда довольно серьезных, в деятельности руководящего состава полка и подразде-лений, непосредственно нам подчиненных, а также руководящего состава обеспечивающих частей. Гонченко довольно решительно стал ограждать нас от необоснованных требований и снисходительно-покровительственного по-ведения со стороны отдельных руководителей штаба дивизии.

В своей работе мы (а это мои заместители, начальники служб, ру-ководство партийной организации полка и подразделений) встали на единую платформу и свою деятельность решили направить на решение трех основ-ных задач: боеготовность, боеспособность и безопасность. Таким образом, решение всех остальных вопросов автоматически отходило на второй план. Это, конечно же, была ошибка. Но мы, как нам казалось, реально рассчиты-вали свои силы и решили так, как решили. Все остальные проблемы мы ду-мали устранять попутно - в контексте с основными задачами по мере сил и возможностей.

Второй нашей ошибкой было то, что мы сознательно или бессозна-тельно отгораживались от возможной помощи со стороны руководства диви-зии - а опыт и знания дивизионных специалистов могли весьма и весьма по-мочь нам.

В соответствии с поставленными перед собой задачами, мы самым тщательным образом пытались спланировать и определить роль каждого ру-ководителя в решении тех или иных вопросов, и существующих, и могущих возникнуть. Должен признаться, допускались и – как бы помягче выразить-ся? - неординарные действия.

Небольшой пример:

При проверке уровня боеспособности мы столкнулись с тем, что уровень подготовки экипажей самолетов-ракетоносцев был чреват нулевой эффективностью при необходимости нанесения не ракетных, а бомбовых ударов по целям. На различного рода подведениях итогов командиры раке-тоносных полков, вооруженных самолетами Ту-22К, чувствовали себя весьма неуютно, когда им указывали на недопустимо низкий средний бал по бомбо-метанию, который, как правило, был около удовлетворительной оценки. В практике были нередки случаи, когда бомбы улетали за 5ВО (вероятных от-клонений). Отклонение авиабомб от цели до 1ВО – соответствовало отлич-ной оценке; 2ВО – хорошая оценка и т.д. Отклонение бомб более 5ВО озна-чало, что оценка – хуже некуда - ЧП – это близко к границам полигона. Не-гласно общепринятым оправданием считалось, что коль скоро прицел раке-тоносца «ПН» изначально создавался для решения задач, связанных с успеш-ным пуском крылатых ракет, то ожидать от этого прицела приемлемых ре-зультатов при бомбометании было бы перебором.

Как-то очередные бомбометания огорчили меня донельзя. В при-сутствии руководящего состава полка и эскадрилий я высказал на послепо-летном разборе необдуманную фразу: «Доведите же, наконец, до каждого экипажа, что за каждое бомбометание, выполненное на оценку «отлично» я буду выставлять ему бутылку коньяка». Сказал и… забыл. Но недели через две, при подведении итогов очередной летной смены, Петр Сергеевич Де-ментьев, мой замполит, вдруг заявил: «Командир, твоё слово – закон, ставь коньяк. На полигоне «Херсон» экипаж майора Курьянова выполнил бомбо-метание с отклонением 180 метров, что соответствует отличной оценке. Ставь коньяк». На мгновение я растерялся, а затем сказал ему, чтобы он ор-ганизовал всё надлежащим образом, без широкой огласки этого события.

Шила в мешке не утаишь, а тут вместо мешка оказалась дырявая авоська. И шило мгновенно вывалилось, воткнувшись, как оказалось, в бла-годатную почву. Прошло дней десять и пришлось выставлять очередной коньяк. Через два месяца моя скудная статья, по заявлению начфина базы, стала безнадежно истощаться.

Однажды после совещания я оставил в кабинете замполита, стар-шего штурмана, начальника штаба и секретаря парткома. Я довел до них, что ежели дело с отработкой бомбометания пойдет и дальше такими же темпами, то мой тощий кошелек не выдержит поощрения отличников боевой и поли-тической подготовки по итогам учебного года. Родилось ещё одно неорди-нарное решение: отличников бомбометания должны, дескать, поощрять эки-пажи, получающие более низкие оценки, причем взнос этих экипажей нужно дифференцировать – чем ниже оценка – тем больше взнос. Таким образом, родился незнакомый в те годы принцип материальной заинтересованности.

Конечно, это шутка, но элемент соревновательности, стремление быть если не лучшими, то не хуже других, привел к желаемым результатам. Для организации объективного контроля результатов бомбометания экипа-жами ракетоносцев, на полигоны зачастили представители штурманской и полигонной служб. Командование, штурманская служба, и дивизии, и корпу-са, конечно же, знали о неприемлемости наших методов, но я ни разу не чув-ствовал их противодействия. Со временем экипажи забыли о коньяке и впол-не удовлетворялись той наглядной агитацией, которую организовал Петр Сергеевич Дементьев.

При подведении итогов за год и в дивизии, и в корпусе, все мы с удовлетворением отмечали, что средние оценки по бомбометанию у нас практически не отличались от результатов других полков, в том числе воо-руженных самолетами Ту-16.

Ни для кого не было секретом, что оценка деятельности руково-дства полков в обеспечении безопасности полетов производилась по количе-ству зафиксированных и оформленных предпосылок к летным происшестви-ям. Чем выше был процент предпосылок по вине личного состава от их об-щего количества, тем ниже оценивалась работа. И хотя на словах постоянно утверждалось, что не нужно бояться количества этих фактов, на деле же при любых подведениях итогов и на прочих совещаниях руководящий состав полков, у которых было много предпосылок, особенно по вине личного со-става, подвергался нещадной критике. Именно поэтому неоднократно отме-чались случаи, когда предпосылки скрывались, не оформлялись, и, естест-венно, не принималось никаких мер по их предупреждению в будущем.

Мы решили идти несколько иным путем: вскрывать и обнародовать любые недостатки в организации и проведении летной работы, которые при определенном стечении обстоятельств могли привести к серьезным неприят-ностям. Мы знали, что при таком подходе к делу, особенно на первом его этапе, мы много набьем себе шишек. Но знали также и то, что только такое решение может привести и приведет к положительным результатам. Если раньше в течение месяца оформлялись 1-2 предпосылки, то теперь мы не стали стесняться. Был случай, когда по итогам только одной летной смены я приказал оформить сразу 5 предпосылок.

Отдельные руководители и дивизии, и корпуса весьма насторожен-но, а некоторые даже и в штыки встретили нашу новацию. Дело доходило до нелицеприятных телефонных разговоров и необоснованных упреков. Если раньше руководители тыла, связи, медицины и ряда других служб, когда оценивался вопрос безопасности полетов, вели себя совершенно спокойно, словно эти вопросы их не касались, то теперь они зашевелились. Звонит, к примеру, начальник войск связи корпуса, и говорит, что вследствие того, что я оформил предпосылку по вине 317-го отдельного дивизиона связи, придет-ся выводить его из ранга отличной части, в котором он находился уже пять лет подряд. Или звонит заместитель командира корпуса по тылу и пытается убедить меня в том, чтобы я не оформлял предпосылки на руководство авиа-ционно-технической базы за неудовлетворительную подготовку аэродрома к полетам. Разговоры ведутся в агрессивной, иногда почти приказной фор-ме…

При подведении итогов работы корпуса за год, когда подошла оче-редь оценки работы по обеспечению безопасности летной работы, все обра-тили внимание на то, что количество предпосылок к летным происшествиям в 341 полку в разы превосходит количество таковых в авиадивизиях. Причем, если в большинстве полков предпосылки оформлялись в основном на летный и инженерно-технический состав, то наши заставили ёжиться командиров практически всех частей и подразделений обеспечения, всех служб.

Мы считали, что только выиграли от такого подхода к делу. И надо сказать, не только мы. Командир корпуса генерал И.В. Горбунов в своем докладе отметил это и поддержал нас.

В середине 1974 года перед командованием полка была поставлена необычная задача. По крайней мере, опыта решения такой задачи не было ни у кого. Предстояло практически переучить и подготовить к боевому приме-нению молодых летчиков – первых выпускников летных училищ с высшим образованием. Прибыли в полк шесть лейтенантов после окончания Рязан-ских курсов, где теоретически переучивались на самолет Ту-22.

Если сказать честно, я растерялся и не был готов решать такую за-дачу. Предстояло полностью, в корне сломать установившиеся стереотипы подготовки командиров кораблей на этот тип самолета. Такие цензовые ог-раничения, как возраст, необходимая практика на правой «табуретке» само-лета Ту-16, стаж в должности командира этого корабля были в одночасье от-менены. Плохо было то, что в процессе обучения в училище этим летчикам постоянно вдалбливали в головы, что их ждет светлый путь в авиационной карьере и безостановочный рост в должностях. Это я понял из первых бесед с ними после прибытия в наш полк. Позже, значительно позже, в беседах с ко-мандирами полков, к которым поступили выпускники Тамбовского училища, я узнал, что немалая часть этих «гонористых» летчиков-инженеров по своим летным и человеческим качествам не пошли дальше должностей командиров кораблей. Должен сказать большое спасибо этим командирам полков за эту информацию, а так же за то, что в наш полк поступили действительно пер-спективные ребята.

Однако, уровень их подготовки вызвал у меня тревожные чувства. «Великолепная шестерка» влилась в боевой состав полка очень быстро и оз-вучилась в двустишье:

Чупин – Марьин – Комаров,

Никитин – Кожин и Попов.

Это были выпускники Томбовского училища, которые окончили его в 1971 году и направлены сразу правыми летчиками на Ту-16. Пробыв в полках в этих должностях не более года и налетав не более 100-120 часов, они были отправлены в Рязанский центр для переучивания на командиров кораблей. После переучивания, они в качестве командиров кораблей, налета-ли в строевых частях по 100-150 часов и были отправлены на самолет Ту-22. К моменту прибытия их в полк – не все имели 3-й класс. Ф-263

Из всех прибывших наименьшую подготовку имел лейтенант Марьин Александр Николаевич, 1950 г.р., прибывший из Полтавы (13 тбад), имевший общий налет около 450 часов, из которых 200 часов – ночью. В ка-честве командира корабля его налет составлял 80 часов, из них ночью – 30 часов и был подготовлен к боевым действиям днем одиночно, а ночью «сбе-гал» только один раз на небольшой маршрут. Квалификацию «Военный лет-чик 3-го класса» получить не успел.

Наиболее подготовленным из них был Ст. л-т Чупин А.И., 1948 г.р. Имел налет около 600 часов, из них 400 часов ночью. В качестве командира корабля Ту-16 – 85 часов, из них ночью – 45 часов. Окончил он ТВАУ в 1970 году.

Таким образом, по сравнению с поступавшими ранее летчиками с налетом 1000-1500 часов и с квалификацией 1-2-го класса сравнивать было нечего.

С поступлением нового поколения в полках Ту-22 складывалась си-туация, когда обеспечивать готовность поднять в воздух 25 требуемых эки-пажей, готовых днем и ночью к боевым действиям, стала проблемой. Воз-никла практика, когда экипажам отпускников предписывалось часть отпуска проводить без выезда из гарнизона. Плановая таблица №1 (боевая плановая) предполагала выпуск в боевой вылет без предварительного восстановления в технике пилотирования и в боевом применении. Был кратковременный пе-риод в истории полка, когда число молодых, неподготовленных к боевым действиям доходило до 10-12 экипажей. Иногда приходилось вставать на ко-лени перед командиром дивизии с просьбой включить в боевую плановую летчика-инспектора дивизии майора Квирикашвили. Долганов, понимая си-туацию, соглашался на это, всякий раз бурчал, сетуя на то, что нам всегда че-го-то не хватает. С поступлением в полк летчиков-инженеров остро встал во-прос с подготовкой летчиков-инструкторов, т.к. представления на должность командиров отрядов из числа летчиков со средним образованием просто не рассматривались. Много сил пришлось приложить для того, чтобы отличного перспективного летчика - капитана Нагорнюка С.А. «протолкнуть» через кадровые органы на должность командира отряда. И.В.Горбунов, чьей вла-стью можно было назначить на эту должность, скрепя сердце, согласился с мнением командира полка, и я получил возможность подготовить отличного инструктора.

Мы понимали, что научить летать – это не то же самое, что подго-товить боеготовых летчиков, способных действовать и решать задачи в неор-динарных, стрессовых ситуациях, в условиях боя.

До сих пор не знаю, правильно ли я поступал, когда, вновь при-бывших для переучивания молодых летчиков приглашал в класс объектив-ного контроля и показывал им кадры киносъемки, зафиксировавшие обстоя-тельства катастрофы капитана Варваричева, а сам, сидя спиной к экрану, внимательно наблюдал за реакцией молодых пилотов. Как мне казалось, по выражению их лиц, по их реакции на то, что даже незначительная ошибка в технике пилотирования может привести к непоправимому, я мог понять - кто из них будет продолжать летную карьеру на самолете Ту-22.

Но на этот раз никакой негативной реакции на увиденное я не заме-тил. Зато после просмотра кинокадров последовал целый ряд конструктив-ных вопросов о причинах летного происшествия. Это меня и обрадовало, и обнадежило.

Надо было с чего-то начинать. Мы провели несколько методиче-ских советов с участием лучших, наиболее опытных летчиков-инструкторов и представителей отдела боевой подготовки корпуса. Был составлен подроб-нейший план проведения наземной подготовки новых экипажей, пересмотрен и утвержден боевой расчет эскадрилий и полка. За молодыми летчиками за-креплены наиболее опытные инструкторы. Переучивание было решено про-изводить методом сборов на базе одной из ракетоносных эскадрилий, коман-диром которой был назначен опытный летчик – командир 1-й эскадрильи подполковник В.М. Канзюба, который уже неоднократно занимался переучи-ванием молодых экипажей. В преддверии напряженной работы были прове-дены внеочередные регламентные работы на тренажере – одном из лучших тренажеров объединения. Руководителем сборов был назначен заместитель командира полка – подполковник А.В. Асеев. Допуск к первому самостоя-тельному полету должны были давать по результатам контрольных полетов – командир полка и его заместители. Таким образом, были сформулированы основные мероприятия по переучиванию первых летчиков-инженеров на са-молет Ту-22К.

Воплощение этого плана в жизнь (конечно, с некоторыми измене-ниями и корректировками) позволило решить поставленную задачу и ввести в строй командиров кораблей Дальней авиации представителей нового поко-ления, приходившего на смену нашему – летчиков с высшим образованием, которым едва исполнилось 22-24 года.

Командиром корпуса было решено на базе нашего авиаполка орга-низовать и провести учебно-методический сбор командиров полков и диви-зий, их заместителей и начальников основных служб с целью выработки еди-ной методики работы командира полка при организации полетов. Мотив – в частях и соединениях допускались отдельные разночтения руководящих до-кументов, регламентирующих летную работу. Кроме этого, задачей сбора была выработка и внедрение в жизнь единой методики приведения полка в боевую готовность и организации боевых действий.

Общее руководство подготовкой этих сборов было возложено на командира дивизии – генерала Долганова. Непосредственное же руководство возглавил только что назначенный на должность заместителя командира ди-визии Виктор Константинов.

Необычность организации этих сборов была в том, что они прово-дились исключительно в помещениях местного Дома офицеров, тогда как подобные сборы проводились, как правило, с посещением участниками раз-личных объектов аэродрома, учебной базы, частей обеспечения и т.д. Моей задачей было показать, как нужно организовывать основные мероприятия при подготовке личного состава полка и частей обеспечения к полетам, при их проведении и после окончания летной смены. Мне было предложено ещё раз изучить все руководящие документы, касающиеся летной работы, внести коррективы в мою повседневную деятельность и всё это преподнести со сцены в ходе сбора.

Мне представлялось, что всё это нужно сделать несколько по-другому. Я предложил представить аудитории свою работу в реалиях. То есть рассказать всё только так, как делаю это сам. Рассчитывал, что критика и замечания, которые обязательно должны последовать, помогут не только мне, но и всем присутствующим, поскольку эти замечания, если они будут обоснованны, заставят всех задуматься, позволят внести коррективы в свою работу и мне, и моим оппонентам. Надо сказать, это предложение было при-нято, хотя и с некоторыми оговорками. Из всех мероприятий, которые долж-ны проводиться в ходе организации и проведения летной смены (а их около пятидесяти), было решено вынести на публику только основные и решаю-щие, обеспечивающие решение задач летного дня и безопасность поле-тов.

Весь показ мероприятий, все мои действа должны были демонстри-роваться со сцены перед остальными участниками сбора, находящимися в большом зрительном зале. Когда мы были готовы к показу первого акта по нашему сценарию, и открылся занавес, я понял, что налицо полный аншлаг. С галерки даже послышались отдельные аплодисменты… Не скажу, что они так уж придали мне уверенности, но несколько подбодрили, это факт. Я по-чувствовал, что заранее сформировавшегося негативного отношения к док-ладу руководства нашего полка, как это бывало прежде, здесь не будет.

Декорации в ходе всего доклада менялись в зависимости от содер-жания разделов. Делали это участники нашей «массовки» при закрытом за-навесе в то время, когда в зрительном зале под руководством командира кор-пуса проходила дискуссия, и высказывались замечания по методике проведе-ния тех или иных мероприятий.

В зале среди участников сбора находились два человека, назначен-ных мною, которые подробно записывали высказанные предложения и заме-чания. Весь ход выступлений походил на «мозговой штурм», очень актив-ный, в результате чего некоторые установившиеся положения были подверг-нуты сомнению, а по отдельным вопросам высказывались довольно деловые предложения.

Наше «представление» продолжалось в течение всего дня, с пере-рывом на обед. В заключительном слове командир корпуса выразил удовле-творение полученными результатами и сказал, что руководством корпуса бу-дут тщательно проанализированы все поступившие предложения, выработа-ны соответствующие рекомендации, которые поступят в части и соединения для дальнейшего руководства в практике летной работы.

Несколько слов ещё об одном сборе, который проходил в Виннице. Участниками были только командиры авиаполков и дивизий. Этому пред-шествовала очень напряженная летная работа по планам боевой подготовки частей и соединений, участие в различного рода учениях и командно-штабных тренировках. Командир корпуса спланировал эти сборы таким об-разом, чтобы помимо решения основных задач, дать возможность команди-рам частей и соединений полноценно отдохнуть, и, пусть на короткое время, но уйти от повседневных дел на местах. При этом он исключил всякую воз-можность личной телефонной связи командиров со своими штабами. Допус-калась только односторонняя связь через дежурного по объединению.

Участники сборов были собраны к 15-00 субботы самолетами транспортной эскадрильи. После обеда состоялась экскурсия в дом-музей Ивана Петровича Пирогова - русского ученого, врача, педагога и обществен-ного деятеля, основоположника военно-полевой хирургии. Это была очень интересная экскурсия. Особенно поразили две вещи. На одной из стен музея была закреплена полированная мраморная плита размером около квадратно-го метра. На ней очень четко просматривались все основные, жизненно важ-ные органы человека, схемы кровообращения и нервной системы. Я поразил-ся: это была цельная мраморная плита, а не мозаика, не инкрустация. Веяло какой-то мистикой: плиту создала сама природа. Мы имели возможность по-смотреть на стеклянный саркофаг, в котором находилось тело самого Пиро-гова И.П.. Бальзамирование было произведено по технологии самого ученого и оказалось настолько удачным, что создавалось впечатление, будто перед тобой только что уснувший человек.

После экскурсии нас разместили на корпусной базе отдыха, которая находилась недалеко от Винницы в красивейшем месте, недалеко от пре-красного водоёма. К моменту нашего приезда на берегу был разведен костер, на котором в двухведерной дюралевой кастрюле доваривалась уха из суда-ков, выловленных здесь же. Уха была настолько навариста и вкусна, что мы наслаждались ею до полуночи.

На следующее утро, после завтрака, нас отвезли в спортивный ком-плекс с бассейном. Здесь каждому представилась возможность показать уро-вень своей физической подготовки. Первое упражнение, которое необходимо было выполнить – прыжок с пятиметровой вышки. Далее необходимо было проплыть туда и обратно в 25-метровом бассейне. Стиль плавания не огова-ривался и разрыв по дистанции получился до 30 метров. Перепрыгнуть через коня удавалось не всем. Подтягивание на перекладине удалось всем, но ре-зультат, конечно, был различен – от 8 до 15.

В заключение мы с будущим ГК ВВС Дейнекиным П.С. дали «мастер-класс» по борьбе самбо. Предыстория этого выступления такова. Ещё в ака-демии однажды к нам в группу заглянул один из слушателей старшего курса капитан Петр Дейнекин. Он пришел с предложением принять участие в орга-низации спортивной секции по самбо. Дело упиралось в то, что в академии не было специалиста по этому виду спорта. На организационном собрании желающих им заниматься (а их оказалось более десяти) было решено пригла-сить специалиста одного из спортивных клубов г. Москвы. Все организаци-онные вопросы по поиску тренера, обеспечения всем необходимым инвента-рем и спортивной формой взял на себя Дейнекин и сделал всё это в кратчай-шие сроки. Уже через некоторое время мы, под руководством одного из при-зеров первенства ВС, приступили к тренировкам. К нашему удовлетворению, тренер оказался не только грамотным специалистом, но и думающим челове-ком. «Главное, - говорил он,- и в спорте, и в жизни – научиться умело и без-болезненно падать, быстро подниматься и быть готовым к любым неожидан-ностям». Занятия в этой спортивной секции, на мой взгляд, помогли нам ус-пешно решать возникавшие впоследствии отдельные проблемы, касающиеся самоутверждения в жизни.

Теперь, на сборе в Виннице, мы тоже решили, как говорится, пока-зать, что не лыком шиты. Правда, в связи с тем, что вместо татами использо-вались четыре сдвинутых гимнастических мата, покрытых не попоной, а бре-зентом, мы, во избежание травм, провели друг против друга по два-три приё-ма и на этом закончили, подумав каждый про себя, что проведение «подсе-чек» и «вертушек» после ухи даётся с трудом.

После этих физических нагрузок нам была предложена баня, хоро-шая парная и до конца дня – до ужина и после него – отдых, причем от руко-водства сбора поступила просьба, чтобы во время ужина ухи больше не бы-ло.

Последние полтора дня были посвящены основной тематике сбо-ров, после рассмотрения которой к 17-18 часам мы были развезены по своим гарнизонам. Я думаю, это хорошая традиция – вот такими спортивно-развлекательными «вставками» разнообразить несомненно серьёзную про-фессиональную учебу. Это всегда сближает её участников, а дружба в армии – вещь не последняя.

После посадки известной малолитражки немца Руста на Красной площади руководящие кадры ПВО страны переживали не лучшие времена. И эти времена длились довольно долго. Существовало расхожее мнение, что многие руководители системы ПВО пострадали незаслуженно, что причина крылась не столько в организационной деятельности системы, сколько в сте-пени её оснащенности техническими средствами. Мы были свидетелями то-го, что количество полетов на взаимодействие и проверку ПВО значительно увеличилось. Но мне представлялось, что все эти проверки носили довольно формальный характер, ибо маршруты и профили полета, так или иначе, ста-новились известны противодействующей стороне.

У меня была реальная возможность убедиться в этом. Где-то в се-редине августа 1977 года в гарнизон прибыл главный штурман 2-го авиакор-пуса под предлогом проверки состояния штурманской службы 15 дивизии и нашего 341 полка. Мне и полковому штурману в кабинете старшего штурма-на дивизии поставили задачу - отрядом самолетов произвести полет по плану взаимодействия с ПВО. Маршрут и профиль полета был определен и доведен до нас с условием полной конфиденциальности. Заявки на вылет должны бы-ли даваться обычным порядком через РДС с оповещением ПВО, но действи-тельный маршрут должен был быть заявлен только до исходного пункта маршрута и обратно от КПМ. Весь остальной маршрут и профиль полета должны быть изменены. Трудность сохранения в тайне реального маршрута заключалась в том, что на аэродром Житомир помимо нас базировался и полк ПВО. При повседневном планировании полетов на взаимодействие с проти-вовоздушной обороной в этом полку всегда знали кто, где и как будет вы-полнять задания. Поэтому у них никогда не возникало сложностей со свое-временным перехватом наших боевых порядков. ПВО всегда, с вероятно-стью, близкой к единице, «побеждала».

Время вылета должно было соответствовать поданной заявке – тут уж никуда не денешься. А вот всё остальное решено было нафаршировать сюрпризами.

Произвести полет наметил в строю отряда по всему маршруту. Сбор и роспуск - над своим аэродромом. В качестве ведомых себе выбрал командира 3-ей эскадрильи майора Ю. Казакова и заместителя командира 1-ой – майора В. Меркушева. В этом составе мы летали неоднократно. Подго-товку к полету в установленный срок выполнили полностью и через день в 10 часов утра произвели взлет. После взлета, сбора и набора высоты 6000 метров мы взяли курс на Чернигов и после выхода на него – на Борисов. На траверзе Бобруйска начали первый сюрприз - перешли на энергичное сниже-ние с выходом на высоту около 200 метров, а взяв курс на Львов, снизились до высоты 50-60 метров. Всё происходило в режиме полного радиомолчания. На скорости 800-850 километров в час различать отдельные элементы ланд-шафта довольно сложно и поэтому я внимательно слушал предупреждение своего штурмана Н. Колмакова об ожидаемых препятствиях. Справа или сле-ва чуть ниже нашей высоты возникали и исчезали высоковольтные линии электропередачи, а чуть выше – ретрансляционные телевышки. Иногда на-блюдали стада коров, которые, задрав хвосты, разбегались в стороны, а впе-реди них на лошадях улепетывали их пастухи. Потом мы взяли курс на Ду-боссары (район Кишинева), на Николаев, а затем на Винницу. За 60 километ-ров до Винницы мы перешли в набор высоты до 6000 метров - и только тут нас со всех сторон облепили истребители, перед носом которых мы выскочи-ли как черти из табакерки. Как уж они, наконец-то «поймавшие» нас, измы-вались над нами – уму непостижимо!

После посадки, все бортовые документы и средства объективного контроля всех экипажей были отправлены транспортным самолетом в Вин-ницу, а затем, после предварительной обработки, в Москву. Как мне в по-следствии стало известно из неофициальных источников (официально ничего не было обнародовано), отклонения в засечках местонахождения наших са-молетов в представленной системой ПВО документации достигали порой до 200 километров и более.

В начале 1979 года полк подвергся комплексной проверке Главной инспекцией Министерства обороны, которую возглавлял Маршал Советского Союза Герой Советского Союза Москаленко К.С. Наш полк проверял Дваж-ды Герой Советского Союза, Заслуженный военный летчик СССР, генерал-лейтенант авиации В.И. Попков.

Когда мне стало известно о сроках этой проверки, я понял, что вре-мени для окраски деревьев в зеленый цвет уже не осталось. Поэтому необхо-димо было в срочнейшем порядке и предметно решать вопросы по подготов-ке к этой инспекции. Что принципиально нового могло быть в программе ин-спектирующих? Да ничего! Полк за последние годы неоднократно проверял-ся по всем вопросам боевой и политической подготовки. Однако такого ранга проверяющих у нас ещё не было, а их оценки и выводы могли быть более жесткими и радикальными. И не только для нас.

Наверное, поэтому мы сразу почувствовали некоторую озабочен-ность командования, штабов, политработников, начиная от дивизии, и до главного штаба ВВС. В полк начали прибывать офицеры вышестоящих шта-бов, как тогда было модно говорить, для предварительного контроля и оказа-ния помощи. Этих помощников и контролеров было так много, что мы стали опасаться проблем с размещением инспектирующих группы генерала Попко-ва В.И.

Я всегда относился с настороженностью к незнакомым людям при первом контакте с ними. Однако моя настороженность исчезла с первых же минут встречи с Попковым. Виталий Иванович оказался весьма благожела-тельным человеком, с негромким, хотя и хорошо поставленным голосом, умеющим не только говорить, но и очень внимательно выслушивать собе-седника.

Собрав руководящий состав полка и свою команду в одной аудито-рии, он доложил, что план проверки не предусматривает ничего, кроме опре-деления качества и степени исполнения личным составом полка руководя-щих документов, регламентирующих боеготовность, безопасность, выполне-ние плана боевой подготовки, политической учебы, состояния воинской дис-циплины. Действительно, дальнейшие события показали, что проверка про-ходила именно в том ключе, к чему мы были, в общем-то, готовы. Разумеет-ся, был отмечен ряд недостатков, которые, как нам представлялось, не потре-буют непомерных усилий для их устранения. Результаты практических выле-тов по всем параметрам были довольно высокими, а отличное выполнение практического пуска ракеты Х-22ПГ фактически завершили инспекционные работы.

Ещё до начала подведения итогов генерал Попков в беседе со мной предупредил, что Министерство обороны практически никогда не оценивает работу объединений, соединений и, тем более, полков на «отлично». Поэтому мы должны довольствоваться оценкой «хорошо». Если сказать, что мы оста-лись очень довольны таким результатом, то это значило бы ничего не ска-зать!

Не знаю с чьей подачи, но через некоторое время командир диви-зии, генерал-майор авиации Долганов и я были награждены Почетными гра-мотами президиума Верховного совета УССР, а Министр обороны наградил меня именными часами.

Несмотря на то, что я, конечно же, перестал участвовать в соревно-ваниях по парашютному спорту, все же практически не пропускал ни одного дня, когда производилась плановая выброска летного состава и спортсменов-парашютистов. А когда в дивизию прибыл полковник В. Константинов, ко-торый тоже был мастером парашютного спорта, мы оба с удовольствием ста-ли участвовать в этих мероприятиях. Если раньше выброска завершалась од-ним-двумя самолетовылетами, то участие в прыжках заместителя командира дивизии и командира полка привело к росту популярности этого вида спорта среди летного состава. А спортсмены-парашютисты пополнились из числа инженерно-технического состава. Поэтому в день выброски выполнялось по четыре-пять самолетовылетов. Прыжки выполнялись с дивизионных самоле-тов Ли-2 и Ан-2.

В апреле 1979 года, при выполнении очередного прыжка, я призем-лился довольно неудачно. Наступив при приземлении правой ногой на ка-мень, получил серьезную травму – перелом обеих лодыжек правой ступни. Заключение ведущего хирурга Житомирского госпиталя было неутешитель-ным. Он сказал, что с летной работой придется заканчивать, а дозволительно ли будет продолжать службу в армии – покажет время.

Реакция командующего Дальней авиации и командира корпуса на данное происшествие была весьма резкой. Негласно было запрещено выпол-нение парашютных прыжков руководящему составу от командира полка и выше. Константинов, навестив меня в госпитале, полушутя-полусерьезно сказал, что благодаря мне много людей лишились возможности заниматься этим спортом. Я был очень огорчен. А перспектива расстаться с летной рабо-той меня расстраивала до невозможного. Что же теперь делать – у меня не укладывалось в голове.

Судьба! Счастливый случай свел меня с человеком, который помог мне избавиться от моей хвори. Как-то, во время очередного визита к своему лечащему врачу, я встретил его друзей-хирургов из областной больницы, ко-торые по какой-то причине решили его наведать в госпитале. Не желая пре-рывать нашу беседу, они присели у стены и стали невольными свидетелями нашего разговора. Лицо одного из визитеров показалось мне очень знако-мым. Когда я уходил из кабинета, подхватив свои костыли и, подскакивая, направился к двери, этот визитер, обращаясь ко мне, попросил подождать его в коридоре. Минут через двадцать он вышел из кабинета и, подойдя ко мне, сказал, чтобы я пришел к ним в областную больницу, как только мне снимут гипс, и вручил мне свою визитку.

Недели через две, ни на что не надеясь, я, предварительно созво-нившись с ним, добрался до областной больницы. Встретил он меня как ста-рого знакомого, хотя, как оказалось впоследствии, раньше мы с ним никогда не встречались. Он сказал, что, просмотрев все мои рентгеновские снимки до и после двух проведенных операций, готов помочь мне встать на ноги без медикаментозного вмешательства. Без малейшего колебания я немедленно согласился на его предложение. Хотя был предупрежден, что придется вы-держать большие физические и нравственные, как он выразился «неудобст-ва».

Метод его заключался в создании плавных, но сильных нагрузок на поврежденную стопу в течение трех-четырех часов в сутки, которые могут быть достигнуты колебательными движениями стопы в воде. Причем, на но-гу должен был быть одет ласт для подводного плавания. Первое время это упражнение можно будет выполнять в домашней ванне, а позднее, когда температура воды в открытом водоёме достигнет 18-20 градусов, перейти на нагрузки, плавая в открытой воде. Откровенно говоря, я скептически отнесся к его рекомендациям, но другого пути у меня не было.

Мне был представлен отпуск по болезни, и в первых числах июня я переселился на берег водохранилища, находящегося в пяти-шести километ-рах от аэродрома. Меня переправили с обжитого берега на противополож-ный, и я практически оказался на острове. За спиной у меня находился тан-ковый полигон, закрытый для посторонних, а с другой стороны водная гладь шириной около 400 метров. На самом берегу, у кромки леса, мне поставили солдатскую палатку, начинили её двумя солдатскими кроватями, столом, двумя табуретками. Друзья завезли мне все необходимое для безбедной жиз-ни в течение недели и оставили робинзонить.

К тренировкам я приступил уже на следующее утро. Сидя на табу-ретке, поставленной в воду, я удил рыбу, одновременно разгоняя её одетыми ластами. Так продолжалось три-четыре дня, после чего я добавил к своему снаряжению маску и трубку и приступил к плаванию. Ныряя, я обнаружил, что на дне водоёма очень много раков и к следующему посещению своих то-варищей, которые привезли и моё семейство, у меня было заготовлено около двух ведер этого деликатеса, а на лесках, развешенных между деревьями, ви-сели гирлянды вяленой рыбешки.

По правде говоря, первые тренировки были довольно болезненны, а их последствия практически не давали спать по ночам. Но к концу десятого дня моего «отдыха» я обнаружил, что я могу сделать несколько шагов без помощи костылей, опираясь на вырезанную палку. Ещё через неделю я дохо-дил до берега (около 25 метров) уже опираясь только на палку.

При следующем посещении моих товарищей, я однозначно решил обходиться без костылей, которые были сданы в медсанчасть.

Постепенно, наряду с ежедневными тренировками в воде, я пред-принял ежедневные утренние прогулки по берегу от 200-300 до 500 метров с использованием палки. И вот тут я почувствовал, что мои болячки проходят и появились надежды на благие перспективы.

Моя робинзонада продолжалась ровно месяц, после чего мою сто-янку разобрали, и я переселился в гарнизон. Исполняющий обязанности ко-мандира полка всё время был со мной на связи. Это был недавний выпускник академии им. Гагарина подполковник Демидов, и я помогал ему по мере сво-их возможностей.

После прибытия в гарнизон, я уже был в состоянии ежедневно от-правляться на службу и быть постоянно в курсе всех дел. От использования служебного автомобиля я принципиально отказался, стараясь дать возможно максимальную нагрузку на свою стопу. Однако меня постоянно угнетало то, что я, будучи отстраненным от летной работы, неполноценно исполняю свои обязанности. Поэтому, когда в начале августа 1979 года мне предложили пе-рейти на должность начальника отдела боевой подготовки авиационного корпуса, я дал согласие. Моё здоровье прогрессивно пошло на поправку, и меня в какой-то мере утешало то, что новая должность, при наличии здоро-вья, позволяла продолжать летную работу.

В Смоленск я прибыл в конце августа и при длительной ходьбе ещё использовал палку, а в середине сентября совсем отказался от неё. К середи-не октября прошел медицинскую комиссию и получил допуск к полетам на всех типах бомбардировщиков, на сверхзвуке, а значит и на Ту-22. Таким об-разом, к своей радости и вопреки прежним утверждениям медиков, я снова встал в строй летного братства.

Трудно ли было начинать службу в новой должности? Нет, потому что при оценке деятельности руководства полков и дивизий для меня не бы-ло ничего нового. Всё это я испытал, как говорится, на своей шкуре.

Об отделе боевой подготовки корпуса у меня сложилось самое бла-гоприятное впечатление. Это был очень работоспособный коллектив. Пол-ковники В.Т.Жилин, В.В. Баранов, Е.С. Атлетов были способны в любой мо-мент выполнить то, что вменялось в обязанности мне. Это весьма облегчало мне работу при необходимости частых командировок в части и соедине-ния.

В середине лета 1981 г. к руководству авиакорпуса обратилась Ки-евская Киностудия им. А.П. Довженко с просьбой оказать помощь в съемках художественного фильма. По замыслу автора романа «Нежность к ревущему зверю», действие происходит при испытаниях сверхзвукового, тяжелого са-молета. Поэтому киностудия и просила дать возможность производить кино-съемки на базе нашего объединения. Предложение киностудии было в прин-ципе, принято и мне было предложено выступить в качестве консультанта при проведении киносъемок. Роль главного консультанта была определена командиру 15 тяжелобомбардировочной дивизии генералу Долганову Ю.Г.

Основные съемки проводились на моём родном аэродроме Жито-мир, территории авиагородка, пригородов Житомира. Встречи официальные и неофициальные на съемках и в перерывах между ними запомнились, и я до сих пор доволен, что привелось участвовать в этой работе.

Одновременно с консультацией авторов киносценария руководство корпуса предложило меня ещё и в качестве главного каскадера. В ходе под-готовки к киносъемкам у главного режиссера-постановщика С. Третьякова, оператора постановщика В.Рожко и директора картины Л. Кашеровского возникла идея использовать меня, ни много, ни мало, в качестве актера, ис-полняющего роль одного из главных героев – летчика-испытателя Сергея Санина. Были проведены пробные съемки, и художественный совет Киев-ской киностудии утвердил меня на эту роль. Меня поздравили с этим утвер-ждением. Но (думаю, к счастью для зрителей) оказалось – рано. Вышестоя-щие инстанции кинодеятелей отменили это решение в связи с тем, что очень много известных актеров кино и театра из-за отсутствия ролей не имеют средств на хлеб, не говоря уже о масле. Мне предложено было остаться кон-сультантом и каскадером... Откровенно говоря, впоследствии, оценивая слу-чившееся и неоднократно прочитав сценарий фильма, я понял: не царево это дело - летчику профессионалу косить под кинозвезду среди действительно звездной команды актеров, исполняющих роли в этом фильме. Насколько сложна профессия актера, я понял в процессе съёмки. Чтобы достигнуть ка-кого-то успеха в этой профессии нужно долго, выражаясь языком известного человека, учиться, учиться и учиться. Так что впоследствии я не очень огор-чился, что не стал «кинозвездой».

Роль каскадера заключалась в том, что мне пришлось имитировать вывод самолета из, казалось бы, безвыходного положения в воздухе из-за конструктивно-производственного недостатка в управлении самолетом.

Я предложил делать киносъемки на том месте, где я проводил своё лечение после парашютной травмы – на фоне красивейшего водоёма и лесно-го массива. Разработал программу, и она была принята, когда я должен был повторить маневр летчика Г. Торопова на аэродроме Адлер во время демон-страционных полетов для Иракской делегации. Разница заключалась только в том, что полет на высоте 10-15 метров и скорости 800-850 километров в час нужно было произвести над водной поверхностью, а не над ВПП. По словам кинооператора, на киногруппу эти полеты произвели потрясающее впечатле-ние. Во всяком случае, когда после полета я приехал на место, откуда произ-водились киносъемки, меня встретили всеобщим ликованием. Как мне сказал режиссер-постановщик, до сих пор он не представлял, что самолеты умеют так летать. Это было приятно! Ф-262

Надо сказать, что меня очень удивила способность актеров очень быстро входить в роли членов летного экипажа, конструкторов КБ, руково-дителей летно-испытательной базы, экспертов, ведущих инженеров, руково-дителей Минавиапрома. Их поведение, лексика, присущая играемой ими ро-ли мимика, поражали меня. Откуда это всё берется? Загадка! Ответ может крыться только в их профессионализме. Особенно в этом преуспели актеры: Ю. Саранцев, Ледогоров, Иванов – «кузнечик» из фильма «В бой идут одни старики».

Через некоторое время мне было поручено возглавить центр по пе-реучиванию иностранцев на самолет Ту-22. Центр базировался на аэродроме Зябровка вместе с 290 полком, которым командовал полковник А.В.Асеев. С меня никто не снимал обязанности начальника отдела боевой подготовки корпуса, что накладывало определенные особенности на наши с Асеевым взаимоотношения. С одной стороны, мы должны были кооперироваться в во-просах организации летной работы, в распределении летного времени, с дру-гой стороны, я как представитель 6 отбак, был, как бы его начальником. Зная его характер, я понимал двойственность своего положения, старался не ме-шать ему исполнять его обязанности, и в то же время давал ему понять и о своих обязанностях, как начальника центра и как начальника отдела боевой подготовки корпуса. Думаю, что такая постановка вопроса пошла нам обоим на пользу. Во всяком случае, я делал всё, чтобы он не ощущал какой-либо надоедливой опеки или давления с моей стороны.

В Зябровке я приступил к организации и практическому обучению группы экипажей Ирака на самолетах Ту-22. Работа была связана с целым рядом особенностей. Во-первых, это были экипажи, которые уже имели оп-ределенный опыт полетов на самолете Ту-16. Во- вторых, право на первый и последующие самостоятельные вылеты имели летчики, старшие по званию, вне зависимости от усвояемости программы переучивания. В-третьих, ко-мандиром экипажа считался тот член экипажа, воинское звание которого бы-ло выше. И последнее – старшим считался тот, кому равное звание присвоено раньше. Это накладывало свои отпечатки при решении ряда вопросов.

Тем не менее, основной задачей я считал научить летчика летать. И при решении вопросов летной подготовки отдавать предпочтение мнению только командира корабля (по нашим понятиям). Во всех остальных вопро-сах их внутренних взаимоотношений я был вынужден занимать более или менее нейтральную позицию.

В полной мере несуразность таких взаимоотношений я понял из случая, когда в один из воскресных дней арабы изъявили желание съездить в областной центр на экскурсию. Я разрешил эту поездку на выделенном авто-бусе, со старшим – одним из летчиков-инструкторов. Поездка состоялась. По возвращении старший группы доложил мне о происшествии. Один из членов арабского экипажа – оператор РТС – постоянно требовал останавливать ав-тобус около питейных заведений. На что, в конце концов, старший группы сказал, что пора возвращаться в гарнизон и остановок нигде больше не будет. В ответ оператор пошел на нашего офицера с кулаками, заявляя, что если бы дело происходило в Ираке, он бы сделал всё, чтобы упрятать своего визави за решетку. Как выяснилось, его папа, занимая у себя в стране какой-то высо-кий пост, покровительствовал своему отпрыску. Невысокая должность его сына в летной иерархии не имела при этом никакого значения. Все арабы, включая старшего группы, не могли сказать против него ни слова.

Я был поставлен перед фактом и, откровенно говоря, не знал, что делать, как поступить. Прекрасно понимал: реагировать необходимо немед-ленно. Но как? Решение было принято – отстранить этого оператора и эки-паж, в состав которого он входил, от полетов до окончательного решения во-проса с руководством корпуса.

На мой доклад командиру корпуса ответ мучительно долго задер-живался. Я понимал, с чем это связано: как ни крути, затрагиваются межго-сударственные отношения. В то же время я был уверен, что по-другому поступить было нельзя.

Мои взаимоотношения с арабами на какое-то время приобрели осо-бую окраску. Старший их группы неоднократно приходил ко мне просить, чтобы я изменил решение. Это было после его телефонных бесед с предста-вителями своего посольства в Москве.

Во время одной из таких встреч, старший группы пришел ко мне в кабинет с виновником этого инцендента и попросил разрешения съездить в областной центр для связи со своим посольством. В принципе, я не возражал. Но во время нашей беседы – виновник всего происшествия – оператор РТС – постоянно роясь в карманах летного комбинезона, вдруг вытащил из кармана и, как бы невзначай, рассыпал по всему кабинету пачку 100-доллоровых ку-пюр. Хорошо, что в кабинете присутствовали мой переводчик и инструктор ЧП-шного экипажа. Их присутствие было случайным и в тоже время как нельзя кстати. Я попросил их сесть у стены, не шевелить ни руками, ни нога-ми, а арабов попросил немедленно собрать рассыпанные купюры. После то-го, как это было выполнено, они по моей просьбе пересчитали собранные деньги и сказали, что собрано всё. Объявил, что все вопросы беседы исчер-паны, и они могут быть свободны.

Я поставил условие: решение будет отменено, если виновник на общем собрании арабов и наших инструкторов публично извинится и при-знает, что он вел себя неправомерно и неадекватно. Чудо-оператор катего-рически отверг моё условие. Подумав, я разрешил полеты экипажу, однако стал включать в его состав своего оператора РТС. Но на душе было тревож-но. Успокоил меня звонок командира корпуса на второй или на третий день после этого происшествия, который сказал по телефону, что поступил я пра-вильно, и чтобы ни в коем случае не отступал от своих позиций.

Прошло три летных смены. Араб-оператор сидел на земле. Через десять дней старший арабской группы доложил мне, что виновник готов вы-полнить мои требования и извиниться за своё поведение. Надо было видеть: несмотря на улыбку, извинения в такой большой аудитории давались ему с большим трудом. Было заметно, что они давались под давлением извне. Мы посчитали, что инцидент исчерпан.

Летное происшествие, которое произошло в один из летных дней, потрясло меня.

Проводив группу на маршрут, я отправился на обед. Через некото-рое время в столовой раздался звонок: с командно-диспетчерского пункта сообщили, что потеряна связь с экипажем, который после доклада руководи-телю полетов об отходе на маршрут на связь больше не вышел, а отметка его самолета пропала с экранов РЛС.

Через несколько минут я был на КДП. Попытки связаться с самоле-том через другие экипажи, находившиеся в районе аэродрома, успеха не име-ли. Последовал немедленный доклад в штабы дивизии, корпуса, Дальней авиации. Затем наступило затишье. До сознания постепенно доходило, что произошло что-то непоправимое. Прошло около часа с момента потери свя-зи. Вдруг из Гомеля прошел телефонный звонок на КДП. По голосу я узнал летчика-инструктора из этого экипажа и вздохнул с некоторым облегчением. Из доклада следовало: по каким-то причинам машина скоротечно вдруг стала неуправляемой, он дал команду на покидание самолета и, в последний мо-мент перед сваливанием, катапультировался сам.

Он сообщил мне и предполагаемое место падения самолета. Через некоторое время на аэродром приземлились самолеты и вертолеты поисково-спасательной службы, представителей командования корпуса и Дальней авиации. Место падения обнаружили довольно быстро. Оно находилось при-мерно в 30 километрах от аэродрома. Вскоре был обнаружен и обучаемый араб – командир корабля, находившийся недалеко от места катастрофы. Он был в шоковом состоянии, ранен, но состояние его здоровья не вызывало опасений. Он катапультировался за несколько секунд до летчика-инструктора и повредил себе руку. Поиски штурмана результатов пока не да-вали.

В составе группы ПСС и представителей вышестоящих штабов я вылетел на вертолете к месту падения самолета. Оно оказалось на опушке ле-са, и было хорошо видно, что взрыва и пожара при падении не произошло – об этом можно было судить по тому, как выглядели обломки машины. Все они – двигатели, шасси, хвостовое оперение, элементы фюзеляжа и крыльев - находились компактно, в радиусе 150-170 метров. Ясно, что самолет разру-шился при ударе о землю. Мы внимательно обходили и осматривали то, что осталось от него. И тут я, обратив внимание на одну деталь, сказал, что необ-ходимо дать команду о прекращении поисков штурмана. Один из генералов спросил, исходя из чего я делаю это заявление. Я показал ему на крышку лю-ка штурмана, находящуюся в груде обломков самолета, и на фрагменты под-весной системы парашюта. Так как инструктор и командир корабля ката-пультировались и были живы, лямки и замок парашюта могли принадлежать только штурману. После посадки вертолета на аэродроме, я попросил води-теля автобуса остановиться около одного из самолетов, находившихся на стоянке и показал участникам инспекции особенности конструкции крышки люка штурмана. Только эта крышка имеет две выпуклости на внешней по-верхности, конструктивно выполненные под катапультное кресло. Именно такая крышка была обнаружена нами на месте падения самолета.

Не принято, конечно, плохо говорить о погибших. Но если бы штурман соблюдал все правила, занимая своё рабочее место, не ограничился бы лишь присоединением к сети СПУ, а застегнул, как положено, все ремни, обеспечив себе условия для успешного катапультирования, он смог бы сей-час, при желании, читать мои воспоминания. Безалаберность была, есть и бу-дет наказуема всегда в любой профессии. А в авиации – непременно.

Расследование причин катастрофы привело к выявлению недостат-ков в организации производства авиапрома. Непосредственной причиной по-тери управляемости самолетом явилось серьезное нарушение герметичности переднего фюзеляжного бака №2, наиболее топливоёмкого, что привело к резкому и скоротечному изменению центровки самолета. Анализ средств объективного контроля (МСРП и МС) показал, что стремление экипажа вос-становить режим горизонтального полета путем отдачи штурвала от себя к должным результатам не привело. И только тогда, когда штурвал уперся в приборную доску при максимальном режиме работы обеих двигателей, инст-руктор, поняв безысходность положения, дал команду на катапультирование.

По окончании программы переучивания иракским экипажам была поставлена задача перегнать два боевых самолета в Ирак после ремонта на Рязанском авиационном заводе. Перегонка должна была осуществляться иракскими экипажами из Симферополя. На этот аэродром мы должны были предоставить самолеты своими экипажами.

Расчеты показали, что для перегонки самолетов из Симферополя до любого аэродрома на территории Ирака достаточно 22-24 тонн топлива. Од-нако иракцы потребовали, чтобы заправка была не менее 40 тонн, без объяс-нения причин. Впоследствии мы поняли: вопреки плану полета, иракцы ре-шили, что после выхода на турецкую береговую черту дальше идти на малых и предельно малых высотах и уйти под лепесток зоны обнаружения с терри-тории Израиля.

ВПП, с которой должны были стартовать иракцы, была построена специально на периферии Симферопольского аэропорта для посадки нашего космического челнока «Буран». Длина полосы составляла более пяти кило-метров. В стесненных условиях ландшафта Крыма, другое место для по-стройки ВПП было найти весьма затруднительно. В процессе пробега само-лета после посадки можно было видеть поток автомобилей, который проно-сился по автостраде Симферополь- Севастополь, проходившей под ВПП. Не ограниченные длиной полосы, иракские экипажи в последний раз потрепали мне нервы, производя отрыв самолетов на углах, значительно меньших от рекомендуемых. Слава нашей резиновой промышленности, прочность про-дукции которой превзошла все допустимые ожидания! Колеса тележек при таких скоростях отрыва самолета должны были разрушиться. Но их проч-ность оказалась на уровне нашего патриотизма.

На отходе, при прекращении связи, командир пары сказал: «До свиданья, спасибо, командыр!» Я, выдохнув всё скопившееся напряжение и, глядя себе под ноги, произнёс: «Храни тебя судьба!»

Ещё хотелось бы рассказать о двух командировках на северное по-бережье Африки – в Ливию. На вооружении ВВС этого государства были наши самолеты Ту-22, которые периодически отправлялись для ремонта и проведения профилактических работ и доработок на Рязанский авиазавод. Мне было приказано возглавить группу руководства и обеспечения переле-тов из Рязани в Ливию и обратно. Аэродром базирования этих самолетов на-ходился в нескольких километрах от столицы этого государства – города Триполи. В процессе этих командировок нам пришлось столкнуться с рядом неординарных ситуаций.

Маршрут перелета проходил через территорию Румынии, Югосла-вии, с выходом в акваторию Адриатического моря и далее через Мальту – на Триполи. После Югославии нас практически постоянно сопровождали ис-требители НАТО. Перед выходом на траверз Албании наши экипажи неод-нократно предупреждали на чистейшем русском языке (вся связь с РДС про-летаемых государств велась на английском), чтобы мы держались как можно ближе к итальянским берегам и, во избежание неприятностей, не приближа-лись к границам Албании. Очевидно, это было связано с теми взаимоотно-шениями, которые установила Албания с соседними странами. Однако наши экипажи (как это показали средства объективного контроля) строго придер-живались установленных коридоров в соответствии с заявленными планами полетов.

Пролетая над Мальтой, я, к своему удивлению обнаружил, что во-преки рекламным проспектам о Мальте, как о райском уголке для отдыха ту-ристов, этот остров представляет собой некий булыжник среди морских про-сторов, без видимости какой-либо зеленой растительности на нём. Ла-Валетта предстала с высоты полета в виде большого среднеазиатского киш-лака с глинобитными домами. Это меня очень расстроило.

Не предполагал, что Ливийская земля встретит так недружелюбно. При заходе на посадку второй экипаж на дальности 8-10 километров от ВПП допустил уклонение вправо на 200 метров, что вполне укладывается в норма-тивные рамки. Однако, в связи с тем, что на этом удалении справа находится резиденция главы государства Муамара Каддафи, реакция стражей порядка была схожа с настоящей паникой. Мне прямым текстом было заявлено, что уклонение произошло не случайно, а намеренно, с целью производства ра-диолокационной разведки и фотографирования особо важного объекта. Все наши доводы о том, что фотографирование экрана бортовой РЛС при полете на такой высоте совершенно бессмысленно ни к чему не привели. А когда сняли и проявили пленку ФАРМ и обнаружили, что на ней имеются только кадры фотоконтроля маршрута от взлета до дальности 200-250 километров от аэродрома взлета, нас обвинили в преднамеренном обрыве и преднамерен-ном уничтожении фотопленки, на которой зафиксирован конечный этап по-лета. К делу подключились представители спецслужб Ливии, которые недву-смысленно давали понять, к каким последствиям приведет дальнейшее рас-следование этого случая.

Разговоры между арабами я понимал довольно сносно. Во всяком случае, смысл их мне был понятен в той или иной мере. Этому помогло от-носительно длительное общение с ними в летном центре в Зябровке, а также то, что я долгое время проживал в Средней Азии, в Ташкенте. Обучался и окончил семилетку в узбекской школе. В аттестате об окончании семилетне-го образования у меня значилась успеваемость: - по родному (то бишь узбек-скому языку) – «отлично»; - по иностранному (английский) – «хорошо»; - по второму иностранному (русскому) - «удовлетворительно». Узбекский сродни арабскому, и я достаточно быстро адаптировался к разговорной речи арабов, особенно в случаях стрессовых ситуаций и применения ими авиационной терминологии.

Я, таким образом, понимал, чем может грозить экипажу этот случай. И мне не давала покоя мысль о том, каким образом получилось так, что исчезла часть пленки из кассеты? И тут я подумал, что в фотоаппарате нахо-дилась не рабочая кассета, а так называемый «пробник», с помощью которо-го заводские специалисты проверяли работоспособность фотоаппарата. Зна-чит, рабочая кассета должна находиться в кабине штурмана, который должен был перед вылетом заменить ею пробную кассету, но не сделал этого.

Через переводчика я обратился к представителям принимающей стороны и сказал им о своём предположении. Они немедленно вызвали мик-роавтобус. Несколько арабов, я, штурман нашей группы и наш экипаж не-медленно отправились на стоянку. Хорошо, что входные люки самолета бы-ли опечатаны представителями арабов с момента постановки самолета на стоянку. Кассета действительно была обнаружена в кабине штурмана самолета и, когда она была проявлена, пленка в ней оказалась не экспонирован-ной. Напряжение несколько сгладилось. И, тем не менее, последовали визиты с объяснениями и к командованию Ливийской стороны, и к нашему предста-вительству на авиабазе, и в наше посольство. Перед ливийцами мы взяли ви-ну на себя, объяснив всё нерадивостью штурмана самолета, и пообещали, что после возвращения в Союз, к нему будут приняты соответствующие ме-ры.

На этом инцендент был исчерпан, хотя неприятный осадок на душе у меня остался. Самолеты, которые мы пригнали в Ливию, были поставлены на стоянку рядом с самолетами, которые нам предстояло перегнать для ре-монта и доработок на Рязанский авиазавод. По сравнению с ними, пригнан-ные нами, казались красавцами. Те, которые нам предстояло перегнать от арабов, были в ужасном состоянии. По всему было видно, что эксплуатиро-вались они без всякого соблюдения каких-либо норм и правил. Это было видно и по внешнему виду, и по состоянию отдельных узлов и агрегатов - чувствовалось безответственное отношение к содержанию и эксплуатации. Достаточно сказать, что створки шасси передней ноги были привязаны про-стой проволокой. Поэтому я принял решение, чтобы при подготовке самоле-тов к перелету привлекались бы только наши специалисты, с двойным, трой-ным контролем качества исполнения всех работ, а после их окончания произ-вести облет этих самолетов в районе аэродрома нашими экипажами.

Время облета определили арабы, и когда я прибыл на КДП для ру-ководства полетами наших самолетов, я был повергнут в шок той обстанов-кой, которая здесь царила. В воздухе помимо нашей пары, находились фран-цузские истребители, разнотипные арабские самолеты, а на подходе к аэро-дрому находилась пара транспортных самолетов. Всё было бы ничего, если бы этими самолетами управлял один руководитель полетов. Но этих руково-дителей было три, и управляли они только своими бортами, причем на трех языках – на арабском, французском, английском. Я был четвертым со своим русским с узбекским акцентом. Какой экипаж, на каком эшелоне – об этом можно было только догадываться. Поэтому своей основной задачей я считал не допустить схождения засветок на экране диспетчерского локатора с чу-жими, вне зависимости от занимаемых самолетами эшелонов. Когда мои экипажи благополучно произвели посадку, я, покидая КДП, с облегчением вздохнул и подумал – теперь пусть летают и руководят, как хотят. Всю доро-гу с аэродрома в ушах стоял шум и гвалт, которые были на КДП во время этого руководства.

После подготовки самолетов был определен день перелета из Ливии. Заявки на перелет были отправлены в соответствии с существующим регламентом. Однако меня продолжали преследовать неожиданности. После взлета нашей пары, когда я был уже готов уйти с КДП, и взлетать вслед за ней на транспортном самолете вместе с группой руководства и инженерно-техническим составом, последовал доклад ведущего пары о том, что радио-диспетчерская служба Мальты запретила пролет через её зону РДС. Это было совершенно неожиданно: до момента взлета были получены разрешения со всех территорий. Я потребовал повторно запросить разрешение на пролет зо-ны Мальты, на что последовал категорический отказ. Мне ничего не оставалось делать, как дать команду экипажам на возвращение в Триполи. Реакция Ливийцев оказалась взрывной. Они впрямую начали заявлять, что Мальта – это ничто, что обращать внимание на её запрет не стоит, и, если нужно, то уже завтра они могут притянуть этот островок на аркане к своим берегам. Я ответил, что вот когда притяните, то разговор будет другим, а пока Мальта – это суверенное государство и оно вправе принимать такие решения.

С моим решением, видимо, скрипя зубами, они согласились, само-леты вернулись и произвели посадку в Триполи. Я дал команду инженерно-техническому составу разгрузить из транспортного самолета всё необходи-мое и приступить к повторной подготовке к перелету на следующий день. Хотя, откровенно говоря, сомневался, что за оставшееся время заявки могут пройти по заявленному маршруту. Не исключаю вероятности того, что только вмешательство нашего центрального командного пункта повлияло на сро-ки прохождения заявок. Ибо на следующее утро мы благополучно покинули «гостеприимную» Ливию и убыли домой.

Когда, по докладу штурмана Ан-12, мы пересекли границу СССР, в герметичном отсеке самолета начался настоящий бедлам – настолько все бы-ли рады, что мы, наконец-то оказались дома. Невообразимые проявления на-ших чувств долго не мог взять в толк выглянувший из пилотской кабины ра-дист, не понимая, что случилось. Мы только отмахивались руками, давая по-нять, что всё в порядке, аварийной ситуации нет.

После посадки для таможенного досмотра в Киевском аэропорту я разрешил группе руководства прием фронтовых ста граммов. Впечатлений от этой командировки хватило надолго.

Закончив эту командировку, я по состоянию здоровья вынужден был уйти с летной работы. Принял предложение перейти на должность за-местителя начальника штаба 46 ВА ВГК (СН) по боевому управлению. Пробыв в этой должности полтора года, я окончательно понял, что без штурвала в руках моя дальнейшая служба в авиации перестала меня удовлетворять. Поэтому в июле 1985 года по моей просьбе и в связи с состоянием моего здоровья я распрощался с армией.

Дача моя на 6 сотках находится на границе аэродрома г. Смоленска. Смотрю я на пилотов, которые взлетают и садятся на этом аэродроме, и нос-тальгически думаю - смог ли бы я вот сейчас подняться в воздух на Ту-22? Иногда кажется – запросто – две недели для того, чтобы вспомнить содержание «Инструкции экипажу», неделя тренировок на тренажере, два-три контрольных полета и… Но всё, в ноябре уже 70, и поэтому… приехали! Выгрузились! Тридцать три года с авиационными погонами на плечах пролетели очень быстро. Это были интересные и очень насыщенные годы, и я с боль-шим удовольствием повторил бы их без малейших изменений. Осталась только память и светлые воспоминания о людях, которые мне встретились и шли со мной по жизни. Я благодарен судьбе за то, что в подавляющем большинстве это были благородные и просто хорошие люди.

Пусть крошатся,
как в пальцах мел,
года,
И пусть
не так уж много
их осталось,
В нас что-то
не стареет
никогда,
И, может, потому
уж не страшна
нам старость.

Николай Доризо.

Количество просмотров - 588
Поздравляем с днем рождения




Новости форума БВВАУЛ



Объявления

Объявления подробнее

Новые страницы

Новые страницы подробнее

Новости

Новости подробнее

Популярные страницы

Популярные страницы подробнее


Яндекс.Метрика
.