Эдуард Козловский.

Летчик, подполковник мед. службы.

Авиационный врач

Предложили написать о себе. Выставлять себя и свою жизнь в выгодном свете, описывать свои достижения – неудобно, да и не столь они велики. Попытаюсь описать наиболее яркие, оставшиеся в памяти ощущения и события своей жизни, не лишенные субъективной окраски и не всегда меня и авиацию украшающие.

Родился 3 апреля 1938 года в Ленинграде. Во время войны находился вместе с матерью и сестрой в деревне у родителей матери в Калининской области в 12 км от станции Сандово. О войне помню лишь эпизоды: довольно маленькие тан-ки, проезжавшие по улице Писаревой в Ленинграде, где мы жили до войны, да гул от разрывов снарядов или бомб на станции Пестово, в сорока километрах от нашей де-ревни. Немцы до нас не добрались – глухомань. Повезло нашей деревне.

Семья была работящая. Был приусадебный участок, корова, свиньи, овцы и куры. Посему жили мы по военным временам вполне прилично, несмотря на то, что приходилось сдавать немало молока и мяса государству.

Закончилась война. У бабушки погибли 3 сына, четвертый прибыл кале-кой – где-то простоял в ледяной воде, и начали отниматься ноги. Сначала ходил, опираясь на стены, и даже женился, родился ребенок. Ребенок погиб – дядя выронил его из люльки. Жена ушла, ходить он больше не мог и в 1947 году умер.

Мой отец, 1910 года рождения, окончил институт физкультуры имени Лесгафта, воевал в лыжном отряде с Финляндией. Находился в армии почти всю войну. Был в блокадном Ленинграде. В конце войны, уже в Германии, был контужен осколком, потерял глаз. После войны много лет работал преподавателем физкульту-ры. В этом году исполнилось 96 лет, не болеет, но в последнее время стал слеповат и почти беспамятен.

Запомнился послевоенный Ленинград: заклеенные окна крест-накрест, масса разрушенных зданий и много пленных немцев, их восстанавливающих. Немцы иногда ходили по квартирам и предлагали довольно красивые домики-копилки из фанеры. Жалел их все-таки русский народ.

Пошел учиться в первый класс. Произношение было деревенское, кали-нинское, с выговором на «о», да и воспитывали нас с сестрой довольно строго, а по-сему имелись у меня по сравнению с «ленинградцами» определенные комплексы и, в частности, большая стеснительность, которая оставалась на протяжении многих лет. Каждое лето проводили в деревне. Лишь однажды отдыхал в пионерском лагере, да и то спал в комнате с отцом, он был там воспитателем. Обе двери из комнаты выхо-дили в девичьи комнаты, в связи с чем было много проблем и неловкостей.

К концу 7-го класса отец, работавший недалеко от спецшколы ВВС, спро-сил меня, не хочу ли я быть летчиком. Я, естественно, согласился. Над деревней иногда пролетали самолеты Ли-2, я долго сопровождал их глазами, и стать летчиком было для меня непостижимой мечтой. Кроме того, в соседней комнате-коммуналке жил летчик, командир вертолетного отряда, очень солидный и уважаемый всеми че-ловек. К огромному сожалению, жена его – польская красавица и обаятельная жен-щина, умерла в 35 лет после подпольного аборта (они были запрещены), а летчик не смог этого пережить и умер в 41-летнем возрасте. Пара была идеальная.

Успешно прошел медкомиссию, но экзамен по русскому языку и литера-туре (диктант) проспал, и мне вернули документы. Расстроенный, пошел домой. На следующий день пришел в школу с отцом. Ему удалось уладить этот вопрос, и мои знания русского языка проверял математик Бахметьев, как оказалось, выдающийся педагог. Экзамены сдал на хорошо и отлично, и был принят во 2-ю Ленинградскую спецшколу ВВС.

Как только выдали форму, гражданские друзья упросили пройтись по улице, чтобы посмотреть, как я буду отдавать кому-либо честь. Вижу, идет офицер с погонами, отдаю честь. Оказался милиционер. Ребята надо мной от души посмея-лись.

С первых же дней учебы стали набирать в спортивные секции и оркестр. Как-то прихожу в полуподвальное, довольно маленькое помещение, где обучались оркестранты. Нас встретили громким маршем. У меня от эмоций чуть не выступили слезы. Капельмейстер проверил слух, чувство ритма и такта, спросил, не сын ли я выдающегося в то время певца Ивана Семеновича Козловского. И я был принят для обучения на сольном инструменте - трубе. С тех пор на протяжение всех лет учебы ежедневно к 8-ми часам утра и 3 раза в неделю по 2 часа после занятий приходил иг-рать. Сначала исполнял в оркестре вторую, а затем и первую партию на трубе. Но мне почему-то больше нравились мелодии, исполняемые баритоном. Первый трубач, Володя Божко, играл очень хорошо, и я стал обучаться на баритоне, достигнув опре-деленных успехов.

В составе оркестра мы играли на торжественных вечерах, во главе колон-ны на марше, обеспечивали музыкальное сопровождение танцев, куда приглашали девушек из соседних школ. В 10-м классе нам (кларнет, труба и баритон) удавалось играть с листа музыкальное сопровождение к операм. Особое впечатление произвела на меня музыка из оперы «Аида». Когда играешь, ощущаешь музыку гораздо глубже и эмоциональнее, чем при прослушивании по радио, тем более, что оно в те годы было не совершенно.

Транслировали тогда сплошь русские народные песни и классику. Запад-ная музыка не признавалась.

Стал заниматься гимнастикой 3 раза в неделю по 2 часа в хорошей спор-тивной школе. Получил 3-й юношеский разряд. Занимался немного и классической борьбой – получалось.

Запомнился один ученик из соседнего взвода. Поступил в спецшколу вы-соким и хилым. Стал заниматься гимнастикой по 2-3 часа 6 дней в неделю. К концу учебы его тело стало таким красивым и стройным, с таким мышечным рельефом, что было очень приятно на него смотреть. Гимнастика дает силу, ловкость, координа-цию, делает красивым тело, но, к сожалению, не дает выносливости. Бег на дистан-ции, в том числе на лыжах, всегда доставались мне с большим трудом и неохотой. В то же время катание с гор и волейбол были для меня любимыми занятиями.

Не забыть Кавголово с красивой пересеченной местностью и довольно высокими спусками, куда мы не раз ездили с друзьями. Наловчились кататься почти со всех гор на обычных лыжах. Особенно нравилось спускаться по «тройке», когда одна горка под крутым углом переходила в другую, а затем - в третью. Крутиться приходилось прилично, тем более что обратно в гору поднималось много спустив-шихся лыжников. Подъемников не было. Запомнился один инвалид, крайне вирту-озно съезжавший с самой крутой горы на одной лыже.

Любимым занятием летом был волейбол на пляже. Ездили в Озерки, к Пе-тропавловской крепости, в Центральный парк культуры и отдыха. Вода в Неве редко поднималась выше 17 градусов, но это в молодости особенно и не замечалось. Заго-рали даже при температуре воздуха менее 20 градусов. Вообще-то Ленинград – се-верный город, и ленинградцы ловят солнечные лучи с большим удовольствием, чем южане. У Петропавловской крепости можно увидеть загорающих девушек в накину-тых на плечи шубках с первых дней марта.

Два лета по 45 суток мы проходили военную и «летную» подготовку в ла-герях недалеко от станции Каннельярви. Жили по 6 человек в палатках. Ежедневно проводились занятия по спецпредметам, осваивали азы военной службы, стояли в нарядах и т.п. Трубачи из оркестра по очереди дежурили, чтоб в определенное время дать сигнал начала и конца занятий, построения, приема пищи и других мероприя-тий. Я тоже дежурил «трубачом», не раз бывало, что минут на 10-15 прозеваешь время конца занятий, однако никто этого не замечал.

В лагерях впервые удалось подняться в воздух и совершить полет по кру-гу на двухместном самолете По-2. Ощущение, конечно, было неописуемое. Следует отметить, что лагеря и спецшкола в целом привили нам любовь к авиации довольно крепко и успешно.

В спецшколе моим соседом по парте был Игорь Медведев. Он всегда очень аккуратно выполнял все заданные на дом упражнения и задачи. После завтра-ка я быстро у него все списывал, вникая заодно в суть заданий, заглядывал в учебник и практически хотя бы на тройку был готов к ответу – спасала память. Уроки дома почти не делал. Музыка, гимнастика, встречи с друзьями, да еще ежедневные про-гулки по «броду», что на Невском проспекте от площади Восстания до Литейного проспекта. В Ленинграде эта традиция сохранилась до настоящего времени. Есть она и в ряде других городов. В Москве такого места я не знаю.

Дружил в спецшколе с Сергеем (он же Саид, а точнее Сяит Сабирович) Альмяшевым, Володей Кузнецовым. Наша дружба продолжалась долгие годы.

Довольно часто ходили на танцы в «Мраморный», в «Пятилетку», в клуб Строителей и другие заведения. Особенным успехом пользовались танцы в Холо-дильном институте, но туда трудно было попасть. Прорывались. В клубе строителей на трубе играл еврей, которого звали Додик. Он носил усы. Я тоже играл на трубе и носил усы, и после одного из посещений клуба меня стали называть Додиком. Про-звище это сохранилось на много лет.

Спецы часто выясняли отношения с курсантами из мореходного училища. Собиралось человек до ста с каждой стороны. Применялись и бляхи. Наша компания в этих стычках не участвовала.

Фуражки мы растягивали: выбрасывали всю вату и вставляли новую стальную полоску. Брюки растягивали или вставляли клинья. Дежурные офицеры утром ловили иногда нарушителей, вырезали клинья и давали белые нитки.

Командовали нами демобилизованные офицеры, от капитана до полков-ника. Сержантов не было. Избалованы мы были офицерским вниманием. Все препо-даватели, в том числе и женщины, тоже носили военную форму, многие без погон.

Преподавательский состав был довольно грамотный. Хорошо вела заня-тия по русскому языку и литературе Заозерская (к сожалению, имена преподавате-лей за давностью лет забылись). Прекрасно проводил занятия по математике Бах-метьев. Его уроков боялись, но его больше всех и любили. Занятие он находил всем: один объяснял решение домашнего задания (проверка, не списал ли), двое решали новые задачи на доске, остальные решали эти же или другие задачи за партой. После проверки предыдущего материала монотонно, глядя в окно, точно по учебнику про-износил новый материал историк капитан Лопаткин. Преподавателя по физкультуре Мишкуца увидел несколько лет назад в ленинградском метро – почти не изменился.

Уже лейтенантами навестили однажды командира роты подполковника Кобелева – был чрезвычайно рад и гостеприимен. Ленинградские спецы установили на его могиле хороший памятник.

Хорошие были времена нашей молодости. Но вот они закончились. Все мы хотели быть истребителями. Но было предложено и Балашовское училище Даль-ней авиации. Мы с друзьями посоветовались и решили все-таки пойти в бомбарди-ровщики.

Свобода кончилась для нас с первого же дня прибытия в Балашовское училище. Полуторамесячный курс молодого бойца давался нам крайне тяжело. Лег-ко переносили его лишь жившие в общежитиях спецы из ряда других спецшкол – они к дисциплине были приучены.

Особенно поразило то, что командовать нами стал бывший солдат, также принятый в училище, ефрейтор Жигалов. Ежечасные построения с проверкой, строевые занятия, строительство хозяйственных помещений из шлакобетона, еже-дневные утренние пробежки с зарядкой, неукоснительное выполнение требований уставов и дисциплина, дисциплина… Как это было невыносимо, для меня, во всяком случае. Бегать я не любил и часто прятался во время зарядки в каких либо подъездах. А зря – выносливости мне всегда не хватало.

Другим, не менее требовательным старшиной роты, был маленький сер-жант сверхсрочной службы Мурашко. Я его невзлюбил с самого начала и игнориро-вал взглядом и выражением лица, за что не раз получал по 3 наряда вне очереди. Однажды зимой отработал 2 наряда на мытье умывальника и туалета, а в качестве третьего наряда Мурашко приказал перебросить снег за казармой, где никто не хо-дил, с одной кучки в другую. Я не стал это делать. Но Мурашко разбудил меня в 12 часов ночи, повел за казарму и стоял рядом, пока я не выполнил эту пустую рабо-ту.

И уж совсем «гениальным» строевым командиром был заместитель ко-мандира роты по строевой подготовке старший лейтенант Абов. Для него было из-любленным делом проверять наличие личного состава каждые 60 минут, особенно в воскресенье. Не раз приходилось строиться на улице с тумбочками. За 45 секунд на-до было спуститься с тумбочкой с 3-го этажа и построиться. Приходилось повторять это упражнение по нескольку раз – не укладывались во время. Затем проверялось содержимое тумбочек – лишнее отбиралось. 45 секунд давалось и на построение по-сле подъема. Отрабатывалось такое построение также тщательно.

Еще одним любимым приемом Абова было прохождение по казарме поч-ти на цыпочках. Если ты читаешь книгу у окна, вдали от прохода, не заметил Абова и не встал – получай замечание или даже наряд вне очереди.

Абов был всегда с нами. Спастись от него можно было только на заняти-ях. Он приходил в казарму до подъема и уходил поздно ночью. Однажды, будучи дневальным, я пропустил к нему в кабинет женщину, представившуюся его женой. Через несколько минут она выскакивает от него в слезах, а он выговаривает мне: «Вы почему пропускаете ко мне всяких про…». Я был ошарашен.

Единственное «человеческое» я увидел в нем во время марш-броска на 10 километров, когда со всей выкладкой надо было уложиться по времени всей ротой в 1 час 5 минут. Было жаркое лето. Он бежал в спортивной одежде рядом с нами и приговаривал что-то вроде: «Миленькие, не подкачайте, не отставайте». Бегать на длинные дистанции я не мог. Отставал. Постепенно у меня кто-то забрал карабин, а потом и скатку. Я еле добежал до финиша и упал на траву. И вдруг объявляют не-сусветное: «30 минут на отдых и 2 часа - физкультуры».

После помывки привели в спортзал. И что непостижимо: на одних руках с углом ног под 90 градусов я 3 раза без перерыва поднялся и опустился по канату; из упора на брусьях 5 раз легко сделал стойку на руках - «спичаг» (на прямых руках и с прямыми ногами), хотя раньше и один «спичаг» удавался с трудом. Оказалось, что марш-бросок - это прекрасная разминка для гимнаста.

До принятия присяги кормили в основном капустой или перловкой с кус-ком сала, выдавали махорку. После перехода на летную норму стали кормить хоро-шо, выдавали уже по 30 пачек папирос «Беломор-канал». Кто не курил, продавал па-пиросы по рублю пачка или отсылал домой. Аппетит был огромный. Умудрялись брать по 2-3 порции второго, обычно вермишель с маслом. Я стеснялся ходить в ба-ню – живот от вермишели был очень большим.

Однажды, поев любимые шпроты, заступил в караул. Стою на посту, ох-раняю какое-то помещение. И вдруг стало тошнить, покрылся потом и упал без соз-нания. Очнулся, поднял карабин и пошел в караульное помещение. Заменили. Еле отлежался. С тех пор очень долго не мог видеть и переносить запаха шпрот.

На прием пищи и обратно шли с песней. Однажды петь как-то расхоте-лось. На приказ: «Запевай» - запели вяло. Заместитель командира полка по строевой подготовке майор Смагин в наказание приказал: «До элеватора и обратно бегом марш!» А элеватор в 3-х километрах. Бежит с нами. Пробежав метров 500, у меня сильно закололо в боку – переел. Хорошо, что Смагин дал команду: «Отставить». Обратно пошли с песней.

С медицинской точки зрения бег после обеда может привести к тяжелым последствиям. Но с этим в то время не считались. Министром обороны был маршал Жуков, который наводил железную дисциплину в армии. Училище эту задачу вы-полняло достойно. До сих пор у меня некоторый страх и трепет перед вышестоящим начальством. Не могу смириться с вольным обсуждением моих указаний и просьб уже взрослыми внуками. Это, конечно, плохо. Но это уже в крови. А им этого не понять. Дедовщиной тогда и близко не пахло. Старший курс уважали, но были от не-го отделены. “Старики” жили в другой казарме.

Увольнение за год получил лишь один раз и то, когда температура была около минус 30 градусов. Доехал на автобусе до центра, на улице холодно, погрелся в магазине, что-то купил и вернулся обратно.

Вместе с нами обучались летному делу вьетнамцы. Все они были малень-кого роста, как дети. Но оказалось, что некоторым из них было под 30 лет, и занима-ли во Въетнаме высокие военные должности, вплоть до командиров полков. Сла-бенькие они были в начале - от горсти риса сильным не станешь. На советских кур-сантских харчах поокрепли. Быстро входили в контакт. Вечно спрашивали: «Что это, как называется?» Быстро выучили русский язык. В бане сначала сидели на полу и поливались из таза, стоящего на скамейке. Никак не могли понять, как одеваются кальсоны. Один получил оценку 3 за полет и 3 дня плакал в степи. Мотивация у них была высочайшая.

В училище был очень хороший Дом офицеров. Большой концертный зал, где в дни праздников выступали участники самодеятельности. Я играл на малой домре в струнном оркестре, в котором насчитывалось до 30 человек. Капельмейстер был уникальным: без нот, на слух он показывал партии для всех инструментов. На сцене оркестр играл и подыгрывал солистам блестяще.

Я безответно и безнадежно влюбился в жену одного летчика-инструктора, красавицу и обаятельную певицу, обладавшую волшебным голосом. Прекрасным бархатным баритоном пел сольные песни наш командир звена, летчик-инструктор Мухин Александр Алексеевич. В дальнейшем я встретил его в институте авиацион-ной и космической медицины, где он проработал до конца своей жизни. Сын его ра-ботает в нем и сейчас (теперь институт военной медицины).

Наступило лето, началась летная практика. Жили в лагере, в палатках. Это был уже совсем другой мир. С инструкторами были вполне дружеские, но ува-жительные отношения. Дикой казарменной дисциплины не было. На предполетной подготовке все тщательно проговаривалось, после полетов – разбиралось. Полеты безумно нравились. Я вылетел самостоятельно одним из первых.

Не обходилось и без происшествий. Кто-то выделывал такие «козлы», что дух захватывало. Однажды я полетел пассажиром в зону с курсантом Володей Одинцовым. Барахлила связь. Одинцов запросил взлет, вроде бы разрешение дали. Взлетает, убирает шасси, как принято при полете в зону. Запрашивает номер зоны – ответа нет, один треск. Связь отказала. Без связи лететь нельзя - надо идти на посад-ку.

Заходим. Раз полет совершался по кругу, где шасси не убираются, то про них и забыли. Сработал стереотип мышления. Я смотрю по сторонам, вправо на зем-лю, любуюсь природой. Переношу взгляд вперед и вижу в небе 2 ракеты и бегущего навстречу курсанта-стартера. Впереди – освобождающий посадочную полосу само-лет. Кричу: «Уходи на второй круг!» Одинцов: «Нормально, он уже срулил». Вижу дикое лицо «стартера», выпускающего третью ракету, но мы уже на выдерживании. Очень долгий, «почему-то», режим выдерживания и вдруг отлетают лопасти, и мы плавно приземляемся. С КП к нам бегут люди. Нам выходить из кабины не хочется. Стыдно. Первым подбегает инженер и сразу в кабину: шасси стоят в положении «убрано». Он облегченно вздыхает. Самолет поднимают, выпускают шасси, отвозят в сторону. Нас несколько дней водят на разборы. В конце концов, дают по 10 суток гауптвахты и по 200 рублей штрафа за разрушенные лопасти. Подвели мы своего инструктора Молчагина Валентина Константиновича. Резюме: в авиации мелочей нет. Ф-479

На втором курсе мы учились во Ртищеве. Жить стало свободнее. Дисцип-лина была не такой строгой, как в Балашове. Иногда ходили в самоволку. К Саше Гусеву приехала девушка и снимала комнату у пенсионеров. Мы нередко в выход-ные ходили к ним. Наша водка, а закуску хозяйка нам обеспечивала – свое хозяйст-во. Любили хозяева нас и с удовольствием принимали. Очень гостеприимные были люди. Девушка была старше Саши года на 2. В нравственном отношении мы были чисты и невинны, как ангелы. Долго отговаривали его от женитьбы, но не отговори-ли. Женился Саша и прожил с ней 25 лет. Правда, развелся и женился на молодой. В Москве стою в очереди за детским питанием внукам, а за мной занимает очередь Саша Гусев за питанием для своего ребенка. Сильный мужчина. Живем рядом.

В Ртищеве впервые назначил девушке свидание. Встретившись, не знал, что с ней делать. Побродили по просеке на некотором расстоянии.

На майские праздники попросился в увольнение, собирались отмечать праздник у местных девушек. Все остальные ребята, предупредив, где их искать по тревоге, были в самоволке. Тревогу объявили, за ними прибежали. Благополучно проверившись, они пришли обратно. Пили и ликер, и водку, и вино – опыта еще не было в этом деле. К отбою надо было возвращаться. Рядом с казармой на нашем пу-ти было заброшенное немецкое кладбище. Я спотыкался на каждой могилке. Само-вольщики пошли в казарму, а мне надо было доложить дежурному по гарнизону о прибытии из увольнения. Пришел к дежурному, звания не вижу, язык заплетается, доложил о прибытии. Он послал меня в казарму, но после проверки отправил на га-уптвахту, от случайностей. И правильно сделал – мне сделалось довольно дурно. На утро выпустили без разборов и последствий.

В гарнизоне Ртищева нашли несколько духовых инструментов и решили создать оркестр. Я играл на баритоне, Игорь Комсомоленко – на трубе, Коля Уткин – на басе, Гена Комлев – на тарелках. Нашли барабанщика, желающих научили играть подсобные партии на альте и теноре. Получился неплохой оркестр. Играли на строе-вых смотрах, обеспечивали танцы. Нот было мало, и я по памяти решил написать ноты для всего оркестра к “Аргентинскому танго”, которое мы играли в спецшколе. Специального музыкального образования не имел, пришлось долго помучиться на самоподготовке, особенно для басовой партии – у баса другие ключи к нотам. Полу-чилось. И это танго было нашим шедевром. Ф-417

Однажды в майские праздники играли марши и туши в доме культуры. После концерта меня приглашают местные “лабухи” поиграть на похоронах – у них недоставало баритона. Они договорились с начальством, меня переодели в граждан-ский костюм. Взял баритон и поехал с ними. Первой хоронили женщину. Когда ее выносили, и мы заиграли траурный марш, я очень сильно переживал – впервые уча-ствовал в таком мероприятии. За время движения к кладбищу выучил партии всех маршей. Второго – голубятника, самоубийцу сопровождал почти без эмоций. Впер-вые заработал, кажется, 7 рублей.

Учился я хорошо. Отношения в группе были дружеские. Инструктор – молдаванин Мунтян Иван Гаврилович был замечательным человеком, располагал к себе. Он позволил мне выполнить на Ли-2 полностью самостоятельно уже третий вывозной полет по кругу. Училище закончил по первому разряду с правом выбора места дальнейшей службы. Перед распределением выдали офицерское обмундиро-вание. Меня вызывают, а я еще не одет. Воротник рубашки пристегивался на пуго-вицах, с ним в спешке трудно было разобраться. Кое-как нацепив воротник, криво надев галстук, красный и потный прибежал в штаб. Посмеялись начальники. Попро-сил направить меня в Москву, в Остафьево. Туда же были направлены мои друзья Альмяшев Саид, Кузнецов Володя, Голубев Олег. Всего 65 летчиков. Ф-482

Заранее купили огромные чемоданы, получили деньги, матрацы и все другие офицерские доспехи. Около половины выпускников, направленных в Ос-тафьево, поехали в отпуск. Другие, в том числе и я, решили поехать в часть сразу.

Приехали в Москву. Сели на такси (красиво жить не запретишь), которое доставило нас прямо ко входу в штаб дивизии. Распределили нас по полкам и эскад-рильям, поставили на довольствие, направили в общежитие по 4 человека в комнате.

В каждом экипаже было по два правых летчика. Летать хотелось, но была конкуренция. Чаще брали в полет правых летчиков более ранних выпусков. Возили почту в Шенефельд (под Берлином) и в Легницу (Польша), а также выполняли поле-ты по заданию командования ВВС на все аэродромы Советского Союза. Командиры были опытные, многие летали еще в войну. В декабре пошли в отпуск. Прибывшим из отпуска после окончания училища выпускникам повезло больше. Они быстрее приступили к полетам и закрепились в экипажах.

Мне удалось слетать за границу, по 2 раза в Берлин и в Легницу. Платили командировочные в местной валюте. Но полеты приходились обычно на воскресе-нье, когда касса не работала, поэтому получить командировочные удалось лишь один раз. Ф-419

Сразу же назначили ответственным за самодеятельность. Снова стали создавать оркестр: кларнет, труба, пианино, гитара и струнный контрабас. Я играл на контрабасе без нот, сам постигал, какие звуки надо извлекать. Собирал по очереди и всех вместе жен офицеров. Наигрывал их партии на пианино одним пальцем, они повторяли. Конфузился страшно, с женщинами дела еще не имел. Потом репетиро-вали с оркестром. На смотре самодеятельности в присутствии зрителей выступили достаточно хорошо, лучше, чем я ожидал.

Привлекали меня и к выступлениям на соревнованиях по штанге. В трое-борье в категории до 68,5 кг поднял вес в сумме 243,5 кг (100, 75 и 67,5 кг), что было совсем неплохо, учитывая незначительное количество тренировок и легкую размин-ку.

Хорошими были эти холостяцкие годы. Несколько раз в месяц мы ездили в Москву, чтобы купить что-либо, покататься на коньках в Сокольниках или Цен-тральном парке. Особенно нравилось попариться в Центральной бане, после чего пойти в ресторан «Метрополь» напротив бани.

Желание летать было очень большое. Был случай, когда я возвратился в общежитие часа в 3 ночи, а в 5 часов подняли для полета в Берлин вместо больного правого летчика. 7 часов полета с 10-минутным перерывом в час я держал стрелки приборов «по нулям», за что был похвален командиром, капитаном Лавровым. Мое-го состояния он даже не заметил.

В 1959 году Хрущев начал сокращать авиацию. Дивизию сократили до полка. Половину летчиков стали постепенно распределять в другие части. Через 2 месяца перестали кормить по летной норме, стали платить только за звание 500 руб-лей в месяц, потом запретили питаться по трассовым талонам, которых у все было довольно много. Жить стало тяжело. Спасались преферансом – играли с утра до но-чи, ели один раз в день.

Через некоторое время предложили на выбор пару частей. Я выбрал Сольцы, поближе к Ленинграду (220 км), где стояла дивизия Дальней авиации. На-правили меня в отряд управления дивизии летчиком самолета связи Як-12, но поле-тать на нем не пришлось. Сначала летал правым летчиком на Ли-2, а затем самостоя-тельно переучился на учебно-штурманский самолет (УШС) ТУ-4 и стал летать на нем, а иногда и на Ли-2.

Основная задача УШС состояла в тренировке штурманов-бомбардиров (он сидел в носу самолета) визуальному бомбометанию и штурманов-операторов (сидел в заднем отсеке) бомбометанию по радиолокационному прицелу. Над поли-гоном для обучения 10 штурманов выполнялось до 20 заходов на бомбометание. На боевом курсе управление самолетом брал на себя штурман. На Ту-4 автопилот плохо выдерживал высоту, поэтому на боевом курсе 2-3 минуты высоту выдерживал ко-мандир, а на остальных этапах в течение 10-15 минут – правый летчик. Для меня пи-лотирование только по одному прибору – вариометру с редким контролем высото-мера было крайне тяжелой задачей, особенно потому, что при нахождении на внеш-ней связи слышен был постоянный треск и редкие команды с других полигонов. Монотонность ужасная, да еще некоторое кислородное голодание на высоте 4000 м. Чтобы не заснуть, а это со мной случалось (хотя я перед такими полетами хорошо отсыпался), приходилось съедать бортовой паек медленными порциями, растягивая его на все заходы.

Командир разрешил посадить самолет Ту-4 лишь после 130 часов налета на нем. Конечно, Ту-4 не идет ни в какое сравнение с Ли-2 – игрушкой. Ту-4 – мало-подвижная махина. При приземлении из-за приборов полосы почти не видно. Пло-хой самолет, но он - новая эра в авиации (герметизация, наддув, радиолокационный прицел и ряд других новшеств, скопированных с Б-29). Но дело не только в этом. Командир мой был крайне педантичным и не способным пойти на некоторый риск в целях обучения. Я не очень с ним ладил. Впоследствии, после демобилизации, ко-мандир устроился комендантом летного профилактория, стал наводить уставной по-рядок, запрещал летчикам выпивать и играть в карты, за что и был побит ими. Ф-432

В 1960 году при реформировании дивизию перевели в город Тарту (Эсто-ния). Туда же перевели и отряд управления. Здесь я в этом же году влюбился и же-нился. Первый муж моей жены был правым летчиком самолета Ту-16 в 132 тбап. Ле-тал с командиром полка. В декабре 1959 года во время полетов в районе аэродрома Тарту при минимуме погоды в экипаже командира 132 тбап подполковника Проко-пюка С.В. после получения контрольного полета в зону с инструктором, инспекто-ром корпуса Яковлевым Б.Н., должна была состояться пересадка, и место инструк-тора должен был занять штатный правый летчик. В предыдущем полете кабины са-молета были загерметизированы. Инструктор допустил грубую ошибку, не выпол-нил требования Инструкции экипажу и после снижения ниже 4000 м не разгермети-зировал кабину, т.е. не открыл кран сброса давления в кабине и из резиновых окан-товок герметизации входных люков. Пересадка производилась при работающих дви-гателях без заруливания на стоянку. При обжатых камерах герметизации люков усилий техника самолета на открытие входного люка передней кабины не хватило. В горячке он не среагировал на необычность ситуации и обратился за помощью к со-бравшемуся подняться на борт правому летчику. Когда общими усилиями им уда-лось сорвать люк с замков, из-за избыточного давления в кабине это произошло взрывообразно, и полученная при этом травма головы правого летчика оказалась смертельной.

Комнату в городе моя будущая жена получила после гибели мужа за вы-ездом семьи погибшего в том же полку летом 1960г. штурмана Николая Казанцева. Это был веселый и обаятельный жизнелюб, постоянной поговоркой которого было: “Больше смеешься – дольше живешь”. Казанцев погиб при выполнении полета на Ту-16 в районе аэродрома днем в простых метеоусловиях. Полет выполнялся по пла-ну вывозной программы молодого командира корабля Дмитрия Брагина, который перед вылетом не проверил правильность установки триммера руля высоты. После взлета машина самопроизвольно круто пошла в набор, а большие усилия на штурвал командир принял за отказ управления и подал экипажу команду: “Приготовиться к катапультированию!” К моменту выхода самолета на взлетном режиме на высоту не менее 600 метров Брагин разобрался в обстановке, отработал триммером и подал команду экипажу: “Отставить!” Однако Казанцев на это не среагировал и самостоя-тельно покинул самолет. Высоты для безопасного покидания вполне хватало, тем не менее тело Казанцева было обнаружено на земле с нераскрытым парашютом. На-чальник парашютно-десантной службы полка, призвав всех присутствующих в сви-детели, приблизился к Казанцеву и дернул вытяжное кольцо парашюта. При этом клапаны ранца нормально распались, освободив шелк купола. При целом ряде без-доказательных версий причина гибели Коли Казанцева так и осталась загадкой, а Д. Брагин был снова переведен в правые летчики.

Летать приходилось относительно много, до 360 часов в год. Летали на бомбометание, перевозили грузы и пассажиров. Однажды доставляли около 40 чело-век экипажей самолетов Ту-16 на учения по маршруту Омск-Новосибирск-Семипалатинск. Разместились летчики в самолете, как смогли, лежали даже в гермо-лазе. При заправке в Свердловске некоторые экипажи пошли в ресторан, где заказа-ли: «По кружке водки и по рюмке пива». Официантка опешила и уточнила: « А не наоборот ли?». «Не наоборот, а по кружке водки и по рюмке пива». Летели до Омска еще 6 часов, была небольшая болтанка. Припасенное ведро было заполнено доверху.

Эра Ту-4 заканчивалась. Самолеты, имевшие еще ресурс, собирали по всему Союзу, долетывали остатки ресурса, списывали и разбирали на части. Техники из листов дюрали склепали довольно большой катер. Ценились блистеры из плекси-глаза (для аквариумов) и штурманские часы.

В экипаже было 2 комплекта технического состава, всего более 30 чело-век. Жили дружно. Занятия проводились только по политической подготовке и редко по специальной, поэтому летный состав, если не было полетов, постоянно «сидел» без дела на аэродроме. Скука. Жалко было техников, проводивших регламентные работы или замену двигателей и в жару и в 25-градусный мороз. Регламент двигате-лей был невелик. Но обслуживали самолет качественно.

Купил мотороллер «Вятка». Возил на нем жену на работу, ездил на аэро-дром - до самолета приходилось идти 1,5 км. Иногда подвязывали мотороллер в бомболюк и с ним летали в командировки. Очень удобный вид транспорта.

При наличии облаков более 9 баллов списывался спирт. Расход спирта на лопасти – 400 г на винт в минуту (4 винта – 1600 г в минуту), посему после 5 ми-нутного опрыскивания лопастей «оставалось» около 8 литров спирта. Всего на бор-ту было 90 литров. Из дивизии приезжал представитель заместителя командира ди-визии по летной подготовке полковника Агамирова или другой начальник, им нали-вали канистру, остальное делилось между членами экипажа: офицерскому летному составу по 3 литра, техникам по литру, сверхсрочникам – по бутылке. «Грелись» техники после работы довольно часто. Спирт всегда стоял у меня в холодильнике, но мы с женой чаще предпочитали коньяк – дешевый он был и не «паленый» как в большинстве случаев сейчас. В командировках же пили спирт и довольно регуляр-но.

Однажды в Рязани из-за непогоды нас не выпускали 14 дней. Спирт был весь выпит, а нового зажимистый бортинженер Барановский не получил. Сэконо-мил, получил по прилету. Кстати, демобилизовался он старшим лейтенантом в 35 лет, был весь седой, и увез с собой целый контейнер запчастей. А в общем – хоро-ший был человек.

Каждое утро мы ходили на аэродром, расчехляли самолет, отбивали с винтов лед палками, получали команду «Отбой», зачехляли и шли в гостиницу. На 14-й день мела метель, вылет нам явно не могли дать, и мы менее тщательно отбили лед с винтов. Но вылет нам к удивлению дал сам начальник центра. Запустили дви-гатели, прогрели их и вырулили на взлетную полосу. Видимость впереди - метров 50, падает снег, немного видна осевая линия, боковой ветер. Командир начинает взлет, я держусь за штурвал и нахожусь на внешней связи. Самолет начинает трясти, очень долго разбегались, оторвались в конце полосы. Убрали шасси, закрылки уб-рать не можем – нет запаса высоты. Самолет продолжает трясти, спирта нет, показа-ний приборов почти не видно, сплошные облака, скорость минимальная и нельзя на-бирать высоту. Помню, что по курсу взлета на относительно небольшом расстоянии от аэродрома на штурманской карте была обозначена 70-метровая заводская труба. Проскочили.

И вдруг командир кричит мне: «Запрашивай на посадку». Представив се-бе вероятность благополучной посадки при такой видимости у меня сильно задро-жали коленки, мгновенно пронеслась мысль о том, что перед смертью должна про-мелькнуть в голове вся прошедшая жизнь. Заикающимся голосом я запросил разре-шение на посадку, но получил отказ. Генерал спокойным голосом сказал: «Набирай-те высоту, посадку не разрешаю». Набрав 50 метров, весь мокрый от пота командир отдал управление самолетом мне. Сразу же прекратилась дрожь в ногах, постепенно, по 0,1-0,25 м/сек стал набирать высоту. Через некоторое время убрали закрылки, скорость возросла, и на высоте 600 метров облачность закончилась, ослепило яркое солнце, тряска двигателей сразу же прекратилась. Долетели до дома без происшест-вий. И еще раз: «мелочей в авиации нет». Ф-478

Следует отметить, что на протяжении более года, при отсутствии теоре-тических и практических занятий, знания техники быстро выветриваются. Основная задача правого летчика – помощника командира корабля заключалась в осмотре са-молета, заправке и контроле количества бензина перед вылетом и прокладке мар-шрута на 40-километровой карте. В общем, на зачете по знанию матчасти я получил оценку 2. Только в институте авиационной и космической медицины, изучая на тре-нажере подготовленность командиров и летчиков разных видов и родов авиации к различным вводным, я уяснил для себя, каким я был беззаботным летчиком, крайне не подготовленным к предупреждению и ликвидации возможных аварийных ситуа-ций - надеялся на командира.

Отсутствие видимой перспективы, однообразие аэродромной жизни, по-степенная деградация, тяга к Ленинграду, а также наличие жены с высшим образо-ванием вызывали необходимость и потребность в повышении своего образователь-ного уровня. Два раза подавал рапорт на разрешение поступить в Ленинградскую, тогда военно-инженерную авиационную академию имени Можайского. Первый раз отказали, так как был еще молод, второй раз не было мест. На третий год получаю письмо от Альмяшева. Он вместе с Кузнецовым поступил в Ленинградскую военно-медицинскую академию им. Кирова, что и мне советовал сделать.

Забронировав место в академию в штабе дивизии, решив все задачи по физике, позанимавшись немецким языком, еду на мотороллере в Ленинград. Сдаю все экзамены на 5. Летчиков на авиационном факультете уважали. Здесь же встре-чаю Геннадия Чугунова, однокашника по спецшколе, тоже поступающего в акаде-мию. Приняли. Ф-406

Судьба связала меня с Геннадием Чугуновым на долгие годы. Проучив-шись 1 год вместе с Москаленко в Лебяжьем (первоначальное училище морской авиации под Ленинградом), он на год позже нас закончил Балашовское училище и летал правым летчиком на Ту-4 в Моздоке. Вместе закончили авиационный факуль-тет и в качестве врачей-летчиков (а таких в Союзе были единицы) в 1969 году были направлены в Москву, в Институт авиационной и космической медицины, где уже работал Альмяшев Саид. Позже, в филиал нашего института в центре переучивания летного состава Липецка перебрался и Володя Кузнецов. Таким образом, в институ-те служили 4 летчика-врача из одного спецовского взвода.

6 лет учебы в академии, впрочем, как и вся прошедшая жизнь, пролетели незаметно, но весело. В академии дали фундаментальные знания по всем направле-ниям медицины. Учили качественно. Занимался для приобретения научного опыта реографией в отделении реанимации при хирургической кафедре, но не регулярно. Много видел неоправданных и ранних смертей.

Через год купили 2-комнатную кооперативную квартиру, оформив ее на моего отца. Прописку не разрешали.

В это время бурно развивалась космонавтика. В институте подготавлива-лись к полету все собачки. Институт принимал активное участие в подготовке к по-лету первых космонавтов. Ф-465

В первый год работы не знал, чем заняться и как применить свои летные и ме-дицинские знания. Перешел в другой отдел и стал заниматься изучением психо-физиологических реакций летчика при полетах на тренажере. Тщательно готовил кандидатскую диссертацию и в 1976 году защитился. Затем разработал комплекс упражнений для тренировок летного состава при отказах различных навигацион-ных и пилотажных систем и приборов. С психофизиологической аппаратурой (до 10 предметов и ящиков) побывал в разных точках Советского Союза, от Мурман-ска (Килпярв) до Мары и Термеза (Кокайты). Пример из практики. Калинин. Ис-следуем физиологические реакции, резервы внимания и качество выполнения по-летов на тренажере у летчиков 1-го класса командиров ИЛ-86. По одному или группой приходят на тренажер командиры. Отношение к медикам скептическое. Объясняю, например, такое задание. 1-й полет: после взлета и набора высоты 500 м. выполнять разворот влево, отвожу в любую точку района аэродрома, по ко-манде выйти из разворота, при использовании всех навигационных и пилотажных приборов сориентироваться на местности и выполнить заход на посадку по крат-чайшей траектории и посадку при минимуме 50 на 500. 2-й полет – то же, но при использовании КС и АРК, все другие навигационные системы и дальномер от-ключены. 3-й полет – то же, но при использовании только АРК и дальномера, КС и другие системы отключены. Для мыслящих и справившихся с этими заданиями летчиков можно использовать дальнейшее усложнение условий полета: отключе-ние авиагоризонта, дальномера, введение отказа одного из двигателей, введение дополнительной задачи (количество правильных нажатий в минуту одной из трех кнопок, установленных на руде или штурвале в ответ на автоматическое загора-ние одного из трех цветов лампочек на приборной доске), ориентировка на мест-ности и заход на посадку только при работе одного АРК. Возможность выполне-ния последнего упражнения (только по АРК) обычно вызывает у летчиков недо-верие, вплоть до спора на коньяк или ящик пива. Детально объясняю или даже показываю, как это можно сделать – соглашаются.

Обычно после трех таких полетов командиры кораблей выходят из каби-ны мокрыми и понурыми – стыдно перед медиками. Единицы справляются со всеми вводными при хорошем качестве пилотирования и захода на посадку. Некоторые из молодых летчиков после отвода в какую-либо точку района аэродрома полностью теряют ориентировку и не могут ее восстановить без подсказки. Как показывает практика, летчик привыкает к новым, более эффективным системам ориентировки на местности, в пространстве и при заходе на посадку и разучивается использовать минимальный, но достаточный для полета и захода на посадку комплекс навигаци-онных приборов. Это является причиной немалого числа катастроф. Эффективность такого обучения проверена на летчиках и командирах разного уровня подготовки. Следует отметить, что командиры эскадрилий и выше таких обследований избегают. Только один летчик-инструктор полковник Х. согласился и с высоким качеством выполнил все основные упражнения. Методика широко используется в Липецком центре переучивания летного состава. За эти годы полетал на тренажерах почти всех типов самолетов. Думаю, что смог бы посадить реальный самолет и сейчас при ми-нимальной подстраховке.

К сожалению, началась перестройка. Тренажеры были забыты и списаны. Но к счастью, недавно полетал на тренажере нового поколения, разработанного фирмой Микояна. Ощущение полета почти идеальное: отличная, почти реальная ви-зуализация, грамотная загрузка ручки управления, хороший цифровой компьютер-ный контроль за качеством пилотирования и резервами внимания.

В течение всех лет был внештатным испытателем. Летал на тренажере в скафандре и в различных типах высотных и противоперегрузочных костюмов. После имитации невесомости – 4 дня вниз головой (под углом -10 градусов) и трое суток в бассейне (с ночевкой – имитировал заход на посадку на тренажере по траектории «Бурана» («Шатла»). Подвергался взрывной разгерметизации при имитации высоты 30 км (ужас!). Несколько суток сидел в сурдокамере. Участвовал в проведении ис-следований на центрифуге, в барокамере, температурной камере (при 70 градусах без охлаждения и с охлаждением костюма) и в ряде других испытаний.

Освоил фото и киносъемку, собрал еще молодым приемник, сделал тес-тер, выбил несколько «чеканок», детально изучил и полностью обслуживал автомо-биль. Однажды даже разобрал, расточил и собрал двигатель, который сразу хорошо заработал. 3 месяца занимался карате. Но Гена Чугунов порвал мне связки на позво-ночнике, правда, по моей глупости. Хороший вид спорта карате – чувствуешь на улице себя намного уверенней. Одним словом, хобби и увлечений было много.

13 лет «просидел» в подполковниках, ждал положенного кандидату наук полковника, а посему не стал готовить докторскую, хотя материалов было предоста-точно. Теперь жалею, был бы уже профессором, сейчас это так легко достигается. В общем, лентяй и недальновидный человек. Полковника не дождался - сделали оче-редь, рассердился и ровно в 50 лет от роду подал рапорт на увольнение из армии – получил дачный участок, и надо было строить дом. Остался в институте на полстав-ки. Построил дом сам из подручного материала и ячеистого бетона, тогда было сложно купить даже доски. Получился неплохой дом с баней внутри, глаз радуется. Провел в нем всю электропроводку, горячую и холодную воду. Все лето там прово-дим. Ока рядом. Был и катер. Хорошо на даче.

Наступил «капитализм». Денег не платили. Был приглашен заведующим фотолабораторией в единственном числе в госпиталь им. Бурденко. Проработал на полставки один год, был очень уважаемым человеком, хотя платили копейки. Сочли, что кандидату наук негоже быть фотографом и определили в научно-методический центр. Одни глубокие пенсионеры. Не нашел там для себя дела, но стал осваивать компьютер. Был приглашен в институт экстремальной медицины, фармации и меди-цинской техники. Через несколько лет военные медицинские научно-исследовательские институты объединили, и я снова оказался в родном институте, но уже военной медицины. Стал заниматься психологическими тестами для отбора миротворцев и контрактников. А по авиации сердце скучает. Недалеко от дачи грун-товый аэродром, откуда уже года 4 взлетают и выполняют на ЯКах фигуры пилота-жа летчики и любители. Глядя на них, сердце бьется чаще, и «мне летать охота».

Работаю на ставку старшим научным сотрудником. Неплохо освоил ком-пьютер и ряд прикладных программ. Не представляю уже жизнь без компьютера и интернета. Дома для работы есть все, поэтому на работу хожу лишь за получкой, по вызову или повидаться с коллегами.

Володя Кузнецов из Липецка перешел работать в научно-методический отдел Военно-медицинской академии. Связь с ним прервалась. Уже года 2, как умер.

С семьей Олега Голубева мы встречались каждый праздник в течение многих лет. Он закончил академию Жуковского. Летал на Чкаловском аэродроме летчиком-испытателем. В частности, возил на невесомость космонавтов. Прекрасно рассказывал анекдоты. Сделал несколько сотен парашютных прыжков. Жена его Светлана из Остафьево– доктор наук, профессор, ректор Института городского хо-зяйства была очень умной, обаятельной женщиной. Умерла от рака мозга. Олег и при ней изрядно и регулярно выпивал, но после ее смерти, оставшись один, как ни боролся, не справился с этим злом и вскоре тоже закончил свой жизненный путь.

Саид Альмяшев из института вскоре перешел в ЦСКА, в лабораторию по медицинскому обследованию и сопровождению спортсменов. Работал и в Спортко-митете. Был врачом ряда мужских и женских спортивных команд ЦСКА. Объездил с ними весь мир. Сейчас работает врачом команды по мини-футболу. Встретились мы в последний раз через много лет на похоронах Олега Голубева. Были там и Эдуард Лысенко и Олейник. Альмяшев же выглядел элегантно. Востребован. Приятный че-ловек. Очень жаль, что общаемся с ним редко, чаще по телефону. У Саида 2 дочки, сын и много внуков и внучек.

Я живу со своей женой уже 47-й год. Положительная она вся, пунктуаль-ная, работящая, гостеприимная и не терпящая критики. Я же намного хуже. Нрави-лась она всегда мужчинам, и мне тоже, да и сейчас не плоха. Всю жизнь выясняем отношения: сначала, кто кого больше любит, а теперь – по инерции. Но друг без дру-га жить уже не можем.

Единственная дочь, уже тоже подполковник, достаточно обеспечена. Имеет второго мужа, поэтому воспитанием внуков приходилось заниматься больше нам. Пытался приучить к элементарной дисциплине – не получается. Они по другому мыслят, без комплексов, присущих нашему поколению, подчиняться не умеют и не желают. Учатся в институтах, знают свои возможности, имеют четкие цели и виды на будущее. Оба внука побывали в США по обмену школьниками. Млад-ший, еще не очень владея английским, когда услышал в американском классе, что США выиграли 2-ю мировую войну, так возмутился, что выскочил к доске и про-читал всем лекцию о настоящем победителе. В прошлом году старший внук с другом решили подзаработать и полетели в США. Сняли комнату подешевле у негра-гомика (он к ним не приставал) и стали работать чернорабочими-студентами (грузчиками, работниками ресторана). Больше месяца внук не выдер-жал, уехал. Еле вернул затраченное на дорогу и проживание. Не так то легко зара-ботать доллары в Америке. Друг его остался еще на 2 месяца – долгов много бы-ло.

Все у них в детстве было и есть, а, значит, захотят и уже хотят большего. Они – дети другой эпохи и органично влились в новую систему ценностей. Я за них относительно спокоен. Послужат в армии после окончания институтов, возможно, станут мудрее. Но вряд ли – придется их пристраивать в теплое место.

В прошлом году врывается к нам младший внук и безапелляционно при-казывает нам: «Быстро собирайтесь, поехали, я вам покажу что-то очень интерес-ное». Уговорил. Привозит на Варшавское шоссе, выводит меня из машины, чтобы не смотрел назад и говорит: «Теперь поворачивайся, смотри». Вижу большой плакат лица космонавта в скафандре с надписью «Новый тарифный план «Первый» МТС». Таких много было и на рекламных щитах, и в телевидении. «Деда, это – ты. 100 % - ты» - уговаривает внук. И действительно, сходство удивительное. Таким я был ко-гда-то, имел сходство с Гагариным, да и в скафандре летал на тренажере. Растрезво-нил внук об этом всем. Гордится. Деловые коммерсанты сразу же советуют требо-вать деньги за использование меня в рекламе. Стал я внимательно изучать снимок – их в киосках было много. Похож. Хотелось бы поверить внуку, но все же это не мое лицо, а Юрия Гагарина.

Вот и закончилась моя исповедь.

А жизнь так прекрасна и удивительна. Вот только спину что-то ломит, да здо-ровье уже не то – а ведь «были когда-то и мы рысаками».

P.S. О Партии и партийцах.

(Философские размышления, которые всколыхнулись при на-писании опуса).

В Коммунистическую партию был принят в академии в 1967 году. В Институте часто избирался в партбюро отдела, был и секрета-рем. Мой друг, Третьяков Николай, сидел в кабинете напротив меня. Давно не видя его жену, которая мне нравилась, я обменялся с ней не-сколькими стихотворными признаниями в любви. На мои объяснения она отвечала тоже стихами, но, несмотря на мои жаркие излияния, с ак-центуацией любви к своему мужу, через которого и передавались все послания. Узнав, что я сочиняю стихи, замполит управления Гришин Г.П. (пожалуй, единственный замполит, которого все очень любили за его теплое, дружеское, участливое отношение к каждому) «приказал» мне написать стих ветеранам войны к 40-летнему юбилею Победы. На-писал. Получилось неплохо. С тех пор поздравлял всех с праздниками и днями рождения только стихами. Каждая стенгазета состояла из моих стихотворных поздравлений и пожеланий каждому сотруднику. Набра-лась таких стихов уже целая папка.

Стих по сравнению с прозой замечателен тем, что в одном-двух куплетах позволяет выразить то, что для передачи какой-либо мыс-ли или эмоции прозой потребуется несколько страниц. Стих – это музы-ка слов. Он требует ритма, такта и музыкального звучания. Ошибка в ритме на 1/8 или 1/16 такта лишает стих музыкальности или складности. Стих – это и концентрированное выражение мысли. Хороший стих – ве-ликая сила эмоционального воздействия на человека. И что интересно, стихи не получаются или получаются банальными, когда к человеку нет какого-либо, плохого или хорошего, отношения. Но ни коим образом не причисляю себя к поэтам. Это – лишь одно из прошедших интересных увлечений.

Еще одно партийное хобби. Однажды пришла мысль (я в это время увлекался математической статистикой), а нельзя ли количествен-но оценить труд научных сотрудников. Ориентировочно наметил коли-чество баллов за каждый труд (защита, статья, доклад, участие в обще-ственной жизни и т п.), ежемесячно собирал данные о содеянном каж-дым сотрудником. После ряда коррекций шкала оценок установилась. Получились неплохие данные, которые вывешивались для обозрения – соцсоревнование. Отношение сотрудников к таким оценкам было двоя-кое: кто имел много трудовых баллов был «за», кто набирал мало - «про-тив». Пытался внедрить оценки в систему распределения премий – не очень получалось. Начальник распределял их почти поровну. Возможно, и правильно, к чему лишняя напряженность в отделе из-за рубля, пре-мия-то была около 20 рублей.

Считаю, что в низшем звене партийная жизнь оказывала по-ложительное влияние на трудовую и нравственную деятельность кол-лектива. И не стыжусь, что был коммунистом. Хотя нет, за решение судьбы одного молодого человека, в которой я принимал активное уча-стие, мне стыдно.

В отделе были два младших научных сотрудника. Один – мо-лодой, симпатичный старший лейтенант, года 4 назад закончивший ме-дицинскую академию и считавший себя психологом. Другой, не комму-нист, замкнутый, довольно умный капитан, племянник бывшего началь-ника Центрального военно-медицинского управления, но страдавший запоями и, видимо, наркоманией. Его мать, бывало, звонила начальнику лаборатории и «приказывала» последить построже за сыном, мол, у него очередной запой. И верно, иногда он приходил на службу почти невме-няемым и на замечания «качал права». По трудовой активности оба стояли на последнем месте и энтузиазма в работе не проявляли.

На партийном собрании постановили ходатайствовать о при-нятии к ним более радикальных мер. «Алкаша» приказали «сверху» не трогать, а молодого и симпатичного лейтенанта «сослали» из Москвы в Ташкент.

Капитан же позже, в командировке, в свой день рождения при-гласил всех командированных сотрудников в ресторан. Кроме меня, старшего группы, почему-то никто не пришел. За рюмкой он мне кате-горично заявил, что ему через год нужна диссертация. Я ответил ему, мол, трудись, никто тебе материалы «на блюдечке с голубой каемочкой» не принесет. Он подвыпил, бесцеремонно стал приглашать девицу с со-седнего стола, где сидели летчики, и стал себя некорректно вести. Вы-звали патруль. Мне удалось уладить конфликт, так как патрулем был один из летчиков, которых мы обследовали. Я же сделал определенные выводы.

Вскоре, уже майором он успешно защитился – диссертация была вполне приемлемой и грамотно представлена. Получил подпол-ковника. Через некоторое время переведен на должность начальника вновь созданного (видимо, под него) отдела экстремальной медицины, состоявшего из трех человек. Получил полковника и уволился в цвету-щем возрасте. В дальнейшем этот отдел превратился в Центр и парал-лельно в Управление экстремальной медицины, где я сейчас и работаю.

Прошли годы, произошла некоторая переоценка ценностей. И меня стала мучить совесть за коммунистически правильное, но по-человечески неадекватное и жесткое решение идейно убежденными коммунистами по поводу молодого старшего лейтенанта.

Проводя политзанятия с гражданским персоналом, я перечи-тывал и конспектировал ряд работ Ленина и восхищался его прозорли-востью и умом. Некоторые «продвинутые» комсомолки наедине мне го-ворили, мол «не вешайте нам лапшу на уши». Я удивлялся этому явле-нию. Теперь только я душой ощутил ленинское наследие в лице Сталина и его системы.

Описываю сейчас историю жизни оставшейся одной и приня-той нами в семью тети моей жены, в 6-летнем возрасте сосланной с семьей в 31 году из Астраханской области на крайний Север. Пишу, и мурашки идут по телу. Сколько миллионов невинных людей было унич-тожено походя, ради, может быть, и справедливой, но идеалистической концепции создания коммунистического общества! Ф-409

И все же я не порвал свой партийный билет. Я почти верил в нравственность этой идеи, в соответствии с этим и поступал. И не могу понять бывшего летчика, когда-то заместителя начальника политотдела нашего института (сейчас моего соседа по дачному участку), который, по его признанию, разорвал свой билет сразу же после роспуска Ком-партии. Как-то на занятиях по политучебе в его присутствии на тезис, типа: «Партия решила, Партия считает» я высказался что-то вроде того, что Партия, это – каждый из нас, коммунистов, почему под Партией по-нимается только ЦК КПСС, а мы как бы в стороне? Еле спас («отмазал») меня от дальнейших разборок и оргвыводов мой друг – секретарь парт-организации управления. Отношусь я к соседу несколько настороженно, хотя он очень аккуратный педантичный дачник, говорит всегда веско и по делу, крайне ответственно исполняет свои обязательства в коопера-тиве. Правда ни с кем не дружит, но и не ссорится. А, может быть, он знал о делах партии и партийного аппарата больше и стесняется своей принадлежности к ним? Может это – нравственный поступок? Не спра-шивал я его об этом.

Работал заместителем начальника политотдела в нашем инсти-туте и бывший киевский спец, симпатичный, интеллигентный и «недос-тупный» полковник Толмачев Е.П. Защитил докторскую диссертацию и подготовил солидную книгу о спецах ВВС всех выпусков. Молодец.

В последние годы судьба близко свела меня и с другим летчи-ком, бывшим начальником политотдела нашего института генерал-майором Ивичевым В.А. Он оказался другом юности и зрелых лет на-ших друзей. Прекраснейший певец, танцор, тамада, душа компании – не типичный генерал. Четыре раза я присутствовал на юбилеях и, к сожа-лению, на поминках этого замечательного человека. Круг его друзей до-вольно высокого ранга: генерал-полковники Цимбал и Горяинов, ряд политработников, летчиков-испытателей и командиров рангом пониже. Большинство генералы.

В составе комиссии под руководством тогда генерал-лейтенанта Цимбал я был однажды в одной из авиационных частей. За длинным столом Цимбал А.Н. поведал членам комиссии о том, как он дал нагоняй командиру полка за то, что тот плохо следит за свинарни-ком, где были разбиты несколько стекол. Внутренне я был крайне воз-мущен этим – не хватало командиру авиационного полка заниматься еще и свиньями! Выступая с тостом на юбилее одним из последних (по рангу), я не устоял перед соблазном в шутливой форме вспомнить этот случай, подправив его здравицей в честь присутствующего в ресторане «У генерала» дружного коллектива. Цимбал оказался очень остроум-ным, обаятельным человеком и очень уважаемым членом этого коллек-тива. Как мне показалось, все присутствующие крайне бережно относят-ся к традициям армейской службы и братства. Это – очень спаянный со-вместной работой союз единомышленников, всегда готовых придти на помощь друг другу.

5.06.2007г.

Количество просмотров - 331
Поздравляем с днем рождения




Новости форума БВВАУЛ



Объявления

Объявления подробнее

Новые страницы

Новые страницы подробнее

Новости

Новости подробнее

Популярные страницы

Популярные страницы подробнее


Яндекс.Метрика
.