Владислав СТЕПАНОВ,

генерал-майор авиации, военный летчик снайпер.

Так сбылась мечта.

Родился я в древнем городе Пскове в октябре 1937 года. Родители ра¬ботали на Псковской льночесальной фабрике: отец - главным механиком, мать - сменным мастером. Был я единственным ре-бенком в семье.

Когда грянула война, мне было неполных четыре года. Но даже в моей незрелой детской памяти какими-то обрывочными фрагментами навсегда отпе¬чатались драматические cобытия тех дней, естественно, на уровне семьи, в пределах того, что я видел с рук матери либо находясь рядом с ней. Эти впечатления происходили из всеобщего внезапного бедствия, постигшего в первые же дни войны мир-ное население no-существу приграничного города Пскова.

Характерно и несколько странно для самого себя, но те детские за¬рубки памяти не про-сто глубоко засели во мне. Подобно некоей бессменной телевизионной заставке, они неизменно всплы-вают в сознании при любом упо¬минании о войне, будь то строгие кадры военной хроники или любого толка книги, фильмы, телепередачи о той поре, или живые свидетельства самих ве¬теранов Великой Оте-чественной и вообще всех, кто пережил ту войну и по¬терял на ней своих близких. Все это будит мою па-мять. А в памяти картины виденного своими глазенками постепенно переплелись и перепутались с впе¬чатлениями, почерпнутыми из бесчисленных разговоров взрослых, ведшихся по живым следам событий. Так что ныне, хоть я по большей части и в состоянии абсолютно четко различить, что я видел, а что слышал, тем более, что многие события обросли дополнительными подробностями в частых воспомина-ниях вз¬рослых гораздо позднее, но все же есть отдельные фрагменты, где провести эту грань уже за-труднительно.

А было так... Уже на вторую неделю войны немцы стремительно при¬ближались к Пско-ву. Но власти до последнего момента не давали разрешения на организованную эвакуацию, хотя город подвергался постоянным бомбар¬дировкам, и мы с матерью вместе с соседями в основном отсиживались в ка¬ком-то подвале. Только 6-го июля 1941 года отцу было поручено в срочном порядке погрузить же-лающих эвакуироваться работников предприятия с их семьями на автомобили-полуторки, возглавить эти несколько машин и уходить на Новгород. Ну а город после боев был сдан 9-го июля.

Уезжали столь внезапно и поспешно, что никаких сборов как таковых не было и в поми-не. Брошено было все, как есть, будто хозяева невзначай от¬лучились из квартиры куда-то поблизости. Весь взятый с собой скарб нашей семьи составил маленький чемоданчик с личными документами и моей детской одеждой первой необходимости. Родители оставались в том, в чем были.

Из рассказов взрослых следовало, что двигались по Ленинградскому шоссе. По обеим сторонам - густой, болотистый лес. Вся дорога забита машина¬ми, повозками, пешими людьми. Мирное на-селение перемешано с отступающими войсками. А мне запомнилось, как наша машина в этом сплошном крикливом потоке очень часто останавливалась, мать хватала меня и бежала в лес, там падала на мок-рую землю, прижимая меня к своему животу и удерживая почти под собой. Рядом в болоте что-то ухало, нас немного подбрасывало и шмя¬кало обратно, а мамин живот при этом придавливал меня. Мне это очень не нравилось и я, не осознавая опасности, пищал и брыкался. Потом народ пос¬тепенно выбирался из леса, и движение возобновлялось. В один из таких за¬бегов потерялся в трясине мой туфель, и остался я полубосой.

А дело было в том, что фашисты просто варварски глумились над людь¬ми, безнака-занно и по-садистски расправляясь с этой беззащитной массой. Сперва они наносили сосредото-ченный бомбовый удар по какому-то одному ограниченному участку дороги с находящимися на нем людьми, ВЫВОДИЛИ поло¬тно этого узкого шоссе из строя, движение прерывалось. Но задние, не ведая этого, продолжали напирать до полного затора, возникала огромная пробка. И вот тут начинались заходы со сбросом бомб вдоль колонны, на головы ока¬завшихся в этой западне лю-дей, а потом еще поливали эту обезумевшую от ужаса человеческую массу из пулеметов. Да бу-дут прокляты во веки веков такие, с позволения сказать, летчики - "рыцари неба".

Вот и остались в моих глазах во множестве лежащие на обочинах по обеим сторонам дороги дяди и тети, про которых я вопрошал у матери: "А что, эти дяди и тети спят?" И мать отве-чала: "Спят, сыночка, спят. Они устали и спят",- стараясь при этом отвлечь меня от этой карти-ны.

Не знаю, чем питались взрослые, не припомню никаких ночлегов, запом¬нил только короткую остановку в каком-то городишке, где нас, детей, собрали и наскоро подкормили в ме-стном детском саду. Нечаянно я разлил маленький стаканчик с компотом, так и не попробовав его. Меня не ругали, но компота больше не дали. Поэтому, наверное, и запомнил.

Как-то в пору уже моей офицерской молодости, заглянув в отчий дом по случаю от-пуска и предавшись воспоминаниям, я вдруг услышал от отца: "А знаешь, ведь мы, по существу, обязаны жизнью одному безвестному старше¬му лейтенанту". А далее последовал примерно та-кой рассказ: "Приближались к Новгороду, но горючее в наших полуторках было на исходе. Непо-далеку от какой-то реки, через которую предстояло проехать по мосту, одна из машин заглохла из-за полной выработки бензина. Пришлось остановиться и осталь¬ным. У реки близ дороги вид-нелось что-то похожее на танки и люди около них. Я устремился к ним. Действительно, это были танкисты, которые пытались зарыть танки в некое подобие капониров.

Начал объяснять, что в кузовах в основном женщины и дети, а положение с бензином аховое. Не могут ли помочь? Сказали: "Не знаем, иди к комбату. Вон к тому старшему лейтенан-ту". Комбат хмуро выслушал: "Да у нас самих кот наплакал!" Помолчал, потом махнул рукой: "Ладно. Нам, наверное, все равно отсюда хода нет. Давай шоферов, сливайте с танков. И поспе-шай. Видишь, са¬перы по опорам лазают, взорвут скоро. Давай, давай, поторапливайся!"

Насосали бензина, проскочили по мосту и, в конечном счете, достигли Новгоро-да".

Вот так неожиданно открылся мне этот горько-драматический эпизод первых дней вой-ны, имевший самое непосредственное отношение к нашим судь¬бам. Открылся во всем величии как бы будничного великодушия, мужественного благородства, означавшего почти явное самопожертвование тех безвестных танкистов, того комбата, перед которыми я на всю жизнь остаюсь в конкретном, личном неоплатном долгу.

В Новгороде помню берег реки Шелони, где какие-то военные распоря¬дители конфиско-вали наши машины, переправили через реку и рассадили нас по товарным вагонам. Так начался железно-дорожный этап пути в неведомое. Никто не мог назвать конечного пункта назначения, очевидно, все ре-шалось и организовывалось на ходу, по мере продвижения вглубь страны. А в этих краях немецкая авиа-ция охотилась за эшелонами и на перегонах, и на стан¬циях. Запомнились вагонные молитвы, причитания, слезы, напряженное ожидание беды с воздуха. Поезд то во весь опор несся со страшным грохотом, то рез¬ко останавливался. Никакого расписания не существовало, большинство стан¬ций пролетали пулей мимо разбитых в щепки и сгоревших таких же мирных эшелонов, а свежий песок с багровыми проплешинами указывал на поспешные попытки как-то присыпать кровь. Если же случалась остановка и кое-кто пытал-ся сбегать за водой или разжиться продуктами, то бывало не¬редко и так, что поезд вдруг срывался с мес-та без всякого предупреждения, уходя от налета на станцию. И многие семьи, в том числе и из нашего ва-го¬на, растеряли по этой скорбной дороге своих родственников, не успевших дог¬нать хотя бы последний ва-гон. И снова слезы, слезы, слезы...

Как-то среди ночи поезд остановился, снаружи по задвинутой вагон¬ной двери кто-то на-чал почем зря дубасить поленом и на ломаном русском заорал: "Фылеса-ай! Приех-хали!" Оказалось, то была маленькая чувашская станция Вурнары на казанском отрезке Транссибирской магистрали. Вокруг стояли крестьянские подводы, на которые нас произвольно рассадили и раз¬везли по близлежащим чу-вашским деревням.

Отец был вскоре мобилизован в армию, и началась наша с матерью жизнь в эвакуации до самого конца войны. Мать была наделена весьма тонкой нервной конституцией, с чрезвычайной впе-чатлительностью и на людское горе, и на любую несправедливость или обман. Деликатного воспитания, она совер¬шенно не умела врать, защищаться, приспосабливаться, она безропотно выпол¬няла наиболее трудные работы в чувашском колхозе, не всегда получая вза¬мен даже неотложную помощь в бытовых нуждах. Чего стоило одно холодное промерзшее жилье и отсутствие дров.

Следует признать, что среди руководства колхозов, как и среди на¬селения чувашских де-ревень в целом, имело место довольно отчетливое расс¬лоение на предмет приветливой доброжелательно-сти и, наоборот, откровенных проявлений бытового национализма по отношению к эвакуированным семьям, состоявшим из женщин, детей и стариков. Находились подлые души, не упус¬кавшие случая по-кочевряжиться, поглумиться и ущемить. Тяжело припоминать все эти перипетии.

Короче говоря, в конце концов мать окончательно надорвалась, от подъема не-померных тяжестей произошло большое смещение внутренних орга¬нов, развилось мощнейшее нервное и физическое истощение и она оказалась пpи cмepти. К счастью, это случилось ближе к концу войны, и по телеграмме врачей о критическом обороте дела отцу даже был предоставлен недельный воинский отпуск, что крепко приободрило мать и, скорее всего, сыграло ре¬шающую роль в преодолении кризиса, но здоровье ее было основательно по¬дорвано. В дальнейшем она постоянно испытывала недомогание, подолгу тя¬жело болела и скончалась в возрасте 57 лет.

Закончилась война. Отцу повезло - в конце 1945 года он вернулся, и все помыслы были обращены к отъезду на родину, во Псков. Но картина бы¬ла безотрадная.

К тому времени отыскались старики-родители отца, пережившие окку¬пацию Пскова. Выяснилось, что дом, в котором до войны проживала большая семья Степановых, был сожжен немцами в июле 1944г. при их отступлении и сгорел со всем скарбом. А ведомственный дом, в котором была служебная квартира моих родителей, был разбомблен. Ста¬рики ютились в уг-лу, временно уступленном из милости старыми знакомыми.

Еще пятеро взрослых сыновей, братьев отца, моих дядьев, по пред¬варительным данным числились погибшими и пропавшими без вести. Запросив и получив эти сведения из Нар-комата Обороны СССР, дедушка слег и в декабре 1945 года умер от дистрофии, а бабушка ослеп-ла. Псков лежал в руинах. И получалось, что ехать пока вообще-то некуда.

В то же время в Чувашии отцу усиленно предлагалась работа по его специально-сти механика широкого профиля. С большой неохотой и печалью мать согласилась с доводами отца временно остаться. Бабушку забрали к се¬бе. Затем отца засосало директорство на предпри-ятиях. Кончилось тем, что семья так и осталась на берегах Волги, и мои любезные родители упо-коены в Чебоксарах.

Ну а я все свои школьные годы по седьмой класс включительно меч¬тал и готовил-ся стать военным моряком. Обученный матерью чтению еще в пятилетнем возрасте, и ставший пожизненным рабом этого занятия, я примерно с семи-восьми лет начал поглощать все, что можно было достать по части морских сражений и приключений. К седьмому классу был "проглочен" весь Станюкович, Жюль Верн, Новиков-Прибой, Леонид Соболев, Аркадий Первенцев и про-чие.

И все же, почему моряком, а не летчиком? Я что, меньше других ма¬льчишек вос-торгался и завидовал всем этим красавцам-героям, королям воз¬духа? Книги и фильмы о летчиках поглощались мной с ничуть не меньшим го¬рячим увлечением. И как азартно они обсуждались с приятелями...

Но, увы! Пути в небо мне как бы загодя были решительно заказаны. С раннего от-рочества несбыточность таких помыслов разъяснялось моими домашними с такой категоричной убежденностью, что об авиации нечего было и думать. Всему причиной был тот печальный факт, что незадолго до войны я где-то заразился и заболел дифтеритом. Болезнь сразу не распознали, в больницу попал поздно, и это повлекло тяжелейшее осложнение на сердце.

Лечивший меня псковский светило педиатрии доктор Петров, от облика которо¬го в памяти сохранилась только его огромная черная карабас-барабасовская борода, в своих напутствиях при выписке был категоричен: "Мамаша, Ваш ребенок доживет в лучшем случае до семи лет. При условии - никаких велосипедов, ПОКОЙ и ос¬торожность!"

По словам родителей, я действительно из цветущего, распевающего "Тачанку" ка-рапуза превратился в полупаралитика: перестал самостоятельно ходить, пища выливалась через нос, нарушилась речь, не мог вспомнить ни стишков, ни песен, коих, якобы, знал немало. Вот на полувыходе из такого состояния нас и застала война.

А в эвакуации лекарств не было. Я долго еще задыхался и синел при подъемах даже в небольшую горку. Но, подрастая на природе и будучи предоставлен в чувашской деревне сам себе, я много двигался, принимал участие в подвижных играх с местными ребятами, быстро освоив чувашский язык, и проявления сердечного порока стали постепенно отступать от ме¬ня. Как-то незаметно моим любимым увлечением стала беготня по тропинкам с тонким колесиком, подталкиваемым перед собой согнутой крючком проволо¬чкой. С утра до вечера я не расставался с этим занятием, и полагаю, что именно оно исподволь ликвидировало все мои сердечные про-блемы, и в пос¬ледующем я ни в чем не уступал своим товарищам. Но над родителями так и дов-лел давний приговор доктора Петрова, и я в их глазах оставался по¬жизненным сердечни-ком.

-

В летчики тебя не возьмут, и не мечтай!

-

А в моряки?

-Ну, в моряки, может быть, еще и возьмут.

И я готовил себя в моряки. В 1952 году, окончив с отличием седь¬мой класс, я ре-шительно собрался ехать в Кронштадт поступать в какую-то мореходку, имея даже на руках вы-зов-приглашение ко вступительным экзаме¬нам. И вдруг, совершенно случайно, на обрывке газе-ты "Советская Чувашия" мне попало на глаза объявление о том, что 9-я Казанская спецшкола ВВС, о существовании которой я не ведал ни сном, ни духом, проводит набор юно¬шей, имеющих семилетнее образование. Разъяснялись условия приема, а в ко¬нце сообщалось, что прежде, чем ехать в Казань, такого-то числа необходимо пройти предварительный местный республиканский медицинский отбор в такой-то поликлинике г. Чебоксары.

Я был бесповоротно сражен на месте. Все перевернулось во мне. Решение было принято в одночасье. Дома усмехнулись, будучи убежденными в безусловно отрицательном ре-зультате, но сильно перечить не стали, и я отправился на комиссию.

Рано утром был в поликлинике, и тем не менее возле дверей каждо¬го врачебного кабинета обнаружил плотные очереди по 30-40 человек себе подобных искателей удачи, со-вершенно не знакомых мне. Выйти из любой такой очереди означало безнадежно потерять свое место в ней. Короче го¬воря, к тому времени как я, пройдя каких-то специалистов, добрался до хи¬рургического кабинета, мой мочевой пузырь был готов разорваться на части. В таком состоянии я и вошел к хирургу. Запускали почему-то сразу по трое, и вместе со мной вошли два таких самоуверен-ных амбала, перед которыми я был сущий щенок, а они в моих глазах выглядели эталоном физическо-го об¬лика летчика.

Было предложено полностью раздеться, и женщина-врач начала осмотр с меня. Первым делом она запустила пальцы обеих рук под мою безусую мо¬шонку, что-то там надавила и... О, ужас! Со-вершенно непроизвольно я тут же 2-3 раза сикнул в сложенные лодочкой хирургические ладони.

Брезгливо отдернув руки, с выражением лица, не предвещавшим мне ни¬чего хорошего, врачиха кинулась в угол к раковине. В беззвучном хохоте сползала со стула молоденькая пухлощекая медсестра. Откровенно ржали стоявшие правее меня амбалы. Я похолодел!

Вымыв руки, хирургиня обернулась: ”У вас это часто случается?" Заикаясь, я объяснил, что нет, просто я терпел с утра, боясь пропустить очередь. Молча прошла к столу, что-то написала в моей кар-точке, протяну¬ла: "Идите, проходите комиссию дальше".

Как же я по ceй день благодарен этой навсегда оставшейся для меня безвестной, суровой с виду тетке. Ну что ей стоило при таком-то выборе на¬писать мне: "Не годен", - и только. Более того, (вот ирония судьбы), оба ам¬бала были забракованы.

Дома результатом комиссии были удивлены, но в своих предубеждениях до конца все же не поколеблены: "Ну что же, езжай в Казань. Через пару дней вернешься. Не пропустят там тебя по серд-цу".

И была Казань. С благополучной врачебно-летной комиссией, успешными экзаменами и зачислением. А дальше были три замечательных года в стенах навсегда ставшей родной спецшколы ВВС. Три года, сопровождавшиеся нетер¬пеливыми мечтаниями побыстрее оказаться в летном, и только в летном учи¬лище. Наши благодарные впечатления о спецшкольных годах изложены в кни¬ге - сборнике воспоминаний питомцев этих школ "Крылья нашей юности", и по¬сему детали того славного этапа сво-ей жизни я оставляю за рамками этих записок.

Наступило лето 1955 года…

Месяц назад окончена 9-я Казанская спецшкола ВВС и мне объявлено о направлении в Балашовское училище военных летчиков. Группа из двадцати одно-кашников должна быть доставлена в Балашов организованно, с предварительным сбором 26 июля в родной школе. Съезжаемся… Наше радостное возбуждение омра-чается ошарашивающей новостью: вызванный накануне в Москву начальник школы Д.Д. Николаев сегодня вернулся, имея на руках постановление о расформировании «спецухи», и уже убыл в наш летний лагерь в бору близ Волги для объявления этого решения двум младшим ротам. Хотим удостовериться сами и небольшой группой устремляемся на пригородном поезде туда же. Увы! Все так. Немного не поспели на скоропалительное построение. «Младшенькие» оглушены и в полном смятении, многие по-детски плачут – ведь одним махом бездушным обухом вдребезги разбиты хрустально чистые мальчишеские надежды и мечтания о небе. Как можем, утешаем ребят, но мы для них – невероятные счастливцы из другого мира, и наше присутст-вие подобно соли на их свежайшую рану.

И невдомек нам тогда было, что это первый, но далеко не последний для нас знак непредсказуемого и все нарастающего хрущевского произвола в отношении боевой авиации, в водовороте которого позднее на наших глазах было сломано столько человеческих судеб…

А на следующий день был вокзал, добрые лица и напутствия прово-жающих, и поезд из скромных полудеревянных вагончиков, на крышу которых во время поездки нам почему-то весьма понравилось периодически залезать и подстав-ляться встречному ветру.

Балашов встретил нас заполночь степной тишиной и большим, гулким, тускло освещенным крылом казармы, уставленным кроватями с совершенно голыми сетками. Какой-то дежурный старшина-сверхсрочник предложил нам набросать сложенные в углу тюфяки и укладываться, кто как может, без постельного белья, не ожидая до утра никаких милостей.

Неуютно-тоскливым утром, вызванные на общее построение, мы обна-ружили, что все пространство перед фасадом казармы заполняется подобными нам группами. И средь этого, на глазах набирающего силу веселого, ироничного, подко-выристого гомона витало нечто слегка напоминающее гоголевские описания духа сечевой запорожской вольницы. В особой насмешливости вопросов-ответов при взаимном «обнюхивании» и неунывающей манере держаться проявлялся южный колорит публики из городов Украины. Но и остальные ничуть не собирались давать им спуску. Да! Это явно были не военкоматские разношерстные абитуриенты-одиночки.

В то лето весь новый курсантский набор оказался необычным: за малым исключением он был составлен только из воспитанников специальных военных школ ВВС. Мы съехались почти из двух десятков крупных городов страны. И каж-дое представительство имело своих доморощенных хохмачей-трепачей, своих мас-теров экспромтных выходок, своих отчаянных акробатов, безоглядно рисковых гимнастов и своих исполнителей песен под гитару. Все это выпирало из нас как бы в необъявленном состязании между школами и в каждую свободную минуту конеч-но же демонстрировалось, (в частности, в пределах примитивного спортгородка на-против казармы), и подвергалось широкому взаимообмену. В конечном итоге это общение порождало непроизвольный подбор каких-то групп по интересам или про-сто по симпатиям подсознательного свойства и очень быстро сближало.

Владея азами игры на гитаре, лично я тяготел к ребятам из других спец-школ, обладавшим более емким набором аккордов для аккомпанемента. Особо за-помнился мне по тем дням симпатичный юноша – стройный, изящный, деликатный Адик Левченко, питомец Киевской спецшколы. Подыгрывая себе на гитаре, он пел незнакомую мне песню: «Самолет не вернулся на базу, а на нем наш товарищ и друг…». В декабре 1963 года Адик одним из первых из нашего выпуска погиб в ка-тастрофе на самолете Ту-16, проходя летную службу в Приморье на аэродроме Хо-роль. А ту песню, как и светлую память о самом Адике, я так и несу через всю жизнь, до сих пор возвращаясь к ней в пилотском застолье.

Как выпускники спецшкол, мы не подлежали никакой экзаменовке, и после прохождения медицинского освидетельствования представали перед так на-зываемой мандатной комиссией, выносившей и объявлявшей решение о зачислении. Мне был задан вопрос: «Почему вы, окончивший спецшколу с золотой медалью, не использовали право поступления без экзаменов в инженерную академию?» - «Хочу летать, быть военным летчиком». Одобрительные улыбки, перешептывания и – как снег на голову: я не просто зачислен, а одновременно назначаюсь старшиной кур-сантской роты.

Эта неожиданная обуза несколько осложнила всю мою дальнейшую курсантскую жизнь. Если ты по своей натуре не страдаешь мелким тщеславием, то сержантско-старшинский крест, когда, в сущности, ты такой же курсант и не более того, не приносит никакой радости. Постоянная повышенная ответственность, чув-ство какого-то внутреннего напряжения в положении эдакого “козла отпущения” между молотом и наковальней, - в то время как твои товарищи могут пребывать в веселой беззаботности, отвечая только за самих себя, а тебе остается лишь завидо-вать им… Но отказываться от назначения было не принято, отказ неизбежно клал пятно на репутацию курсанта, да и наше спецовское и комсомольское воспитание не позволяли сделать этого. Так и тянул свою старшинскую лямку до самого выпус-ка из училища.

После курса молодого бойца и принятия присяги надвинулись учебные курсантские будни, помимо теоретических занятий весьма плотно напичканные, по-добно овощному ассорти в банках, всякими иными повинностями: уборкой террито-рии, помывкой полов, добровольно-принудительными репетициями хора, дежурст-вами в различных нарядах по службе, марш-бросками (с оружием впридачу), раз-грузкой угля или дров и заготовкой картошки на колхозном поле, а также разного рода авральными работами по принципу «Дайте мне лошадь или трех курсантов». Что поделаешь, таков удел салаг на осенне-зимнем пути к такой еще далекой весне, олицетворяющей начало первых в жизни учебных полетов, когда можно будет, хоть и с известной самоиронией слегка почувствовать себя «королем воздуха». А пока повышенная строгость была во всем. Теоретические занятия тоже требовали изряд-ной сосредоточенности и не позволяли расслабиться. Тем более что преподаватели, досконально знавшие свой предмет, дружно проявляли принципиальность и не де-лали никаких поблажек.

К слову, когда после первого курса обучения половина нашего набора была направлена в 666-й учебный авиаполк во Ртищево, откуда нам предстояло и выпускаться, мы и по строевой, и по учебной части оказались в иной, более демо-кратичной обстановке. Надо полагать, тут имела место совокупность причин: при-шли мы, хоть и в учебный, но солидный, «тяжелый» полк, вооруженный самолетами Ли-2 со слетанными экипажами, и пришли мы не новичками, а возмужавшими, не-много понюхавшими воздух людьми, да и сам ртищевский филиал, удаленный от центральной усадьбы училища, жил по своему укладу, применительно к местным условиям.

С наступлением долгожданной весны 1956 года мы окончательно перешли под начало летных командиров и составом 1-й авиаэскадрильи 612-го учебного полка оказались на полевом аэродроме Устиновка для летного обучения на самолетах Як-18. Лагерная палаточная жизнь и, наконец-то, полеты – великий праздник души. Ф-182.

Командир эскадрильи подполковник Константин Павлович Федосеев лишний раз не докучал нам своим обществом и запомнился мне увлекающимся сво-ей напускной строгостью. Командир звена, немолодой капитан Алексей Константи-нович Кравцов был для нас ближе, доступнее и в своих назиданиях больше уподоб-лялся ворчливой няньке.

Ну, а непосредственным наставником нашей группы был летчик-инструктор Николай Петрович Алехин. Крепко сложенный, энергичный, опытный инструктор, учил он нас вполне дельно, в меру возмущаясь на традиционном инст-рукторском лексиконе нашими оплошностями и методично разбирая их на земле. Будучи по характеру немногословным, он не лез к нам в душу, на земле держал себя с нами большей частью сдержанно и казался нам несколько суховатым, но был справедлив, не придирчив по мелочам, и я сохранил о нем добрую и уважительную память как о своем первом летном учителе.

Почему-то больше всего я питал невысказанную симпатию к заместите-лю командира эскадрильи Александру Ивановичу Фоминых, человеку доброй души, почти бессменно руководившему полетами из будки на колесах, именуемой старто-вым командным пунктом. С микрофоном в одной руке и готовой к применению сигнальной ракетницей в другой, он видел и слышал все и по поводу очередных чьих-то художеств на взлете, заходе или посадке, предотвратив своими подсказка-ми неблагоприятный исход, громко изрекал свою излюбленную угрозу: «Находка для авиации! Пусть только зарулит – своими руками застрелю вот из этой ракетни-цы!»

Обучение наше шло без особых огрехов. Правда, запомнился один слу-чай, грозивший лично мне, деликатно выражаясь, большими неприятностями. Мне чрезвычайно нравился фигурный пилотаж в зоне. Даже нахождение в задней кабине в качестве балласта, когда пилотировал товарищ, доставляло удовольствие. Наблю-дательный Алехин приметил это, а поскольку сложилось так, что кое-кто в нашей группе страдал при полетах в зону, особенно в качестве пассажира, «морской болез-нью», инструктор стал чаще использовать меня пассажиром и вместо них, чем я был весьма доволен.

Так случилось и на сей раз. Сперва я слетал на пилотаж в зоне сам, затем перебрался в заднюю кабину и слетал с ленинградским спецом Витей Пучковым, а потом, обменявшись кивками головы с инструктором, остался и на третью зону, ко-гда место впереди занял тоже ленинградец Саша Гусев. Видимо, от этой безвылаз-ности я внутренне распоясался. При подруливании к стоянке с Пучковым я еще не знал, что опять полечу пассажиром и, готовясь вылезать, расстегнул не только при-вязные ремни, но и замок фиксации лямок парашюта. А вылетая с Гусевым, начисто забыл все это пристегнуть обратно, даже как-то не замечая на себе такого непоряд-ка. Более того, скучая, пока Саша с набором высоты “топал” в зону, я открыл фо-нарь своей кабины (подышать, видите ли, свежим воздухом), а потом и вовсе решил не закрывать его даже во время пилотажа. И только когда Гусев выполнил весь по-ложенный комплекс фигур, включая перевороты, «мертвые петли» и «бочки», я ото-ропело обнаружил, что не только не привязан, но и парашют-то не закреплен на мне. Слава и благодарение Саше Гусеву за его безупречный, чистый пилотаж, при кото-ром центробежные силы и в перевернутом положении прочно удерживали меня на месте. Малейшее зависание, что случалось не так уж редко в верхней точке петли или на перевороте, на «бочке», и… При открытом-то фонаре… Хранил Господь! Иначе быть бы мне свободно падающим телом до самой земли на удивление себе и поводом к безуспешным гаданиям, зачем мне это потребовалось, для всех осталь-ных. А поскольку я в этом никому не признался, то Саше Гусеву с меня причитается до сих пор. Живет он, как выяснилось, в Москве, так что, даст Бог, не все потеря-но.

Во Ртищево, в 666-м учебном полку, мы снова оказались курсантами 1-й эскадрильи. Командовал ею подполковник Григорий Григорьевич Сокол, команди-ром звена у нас был добрейший Иван Лукьянович Панасенков. А непосредственны-ми учителями нашими сперва был симпатичный, подтянутый, стройный, уравнове-шенный Иван Тихонович Малюк (радостно вырвавшийся из училища командиром Ли-2 на Камчатку), а заменил его Василий Иванович Кулинич. Невысокого роста, очень подвижный, звонкоголосый, про таких говорят - «колокольчик», он был с на-ми дружелюбен, ровен и открыт, но чувствовалось, что не настолько он прост и у него есть насчет каждого из нас свои «один пишем – два в уме». Он и выпустил нас из училища.

В целом, обращаясь памятью к нашим летным наставникам училищной поры, не могу не преклонить голову перед всеми ими. Перед теми, кто с невероят-ным терпением, настойчивостью и кропотливостью непосредственно помогал нам обрести крылья, обрести лучшую, по моему разумению, мужскую профессию – профессию летчика. Спасибо и низкий поклон всем им с их трудной, напряжен-нейшей в психологическом плане работой, почти лишенной собственного свободно-го полета и, чего греха таить, нередко подверженной незаслуженно быстрому заб-вению в короткой памяти некоторых их питомцев.

На втором году наша летная группа состояла из шести человек. Моими товарищами были Володя Овчаров, Володя Стулин, Егор Сычев, Борис Самарин и Толя Капитанец. Выпустились все, а потом служба и жизнь свели меня снова только с В. Овчаровым и Б. Самариным. Сразу после выпуска навсегда растворился в Аэ-рофлоте бывший постарше всех нас Егор Сычев. В 1977 году разбился на Ан-12 при заходе на посадку на своем аэродроме в Ростове-на-Дону командир транспортной эскадрильи Владимир Васильевич Стулин. Многие годы прослужив в Управлении кадров ВВС, ушел из жизни в 90-х годах полковник Борис Васильевич Самарин, к слову, как и другой наш балашовский однокашник, от и до прошедший вместе с Б. Самариным, полковник Владислав Дмитриевич Волков. По разговорам, где-то на командных пунктах заканчивал службу А. Капитанец. Ну, а генерал-майор авиации в отставке Владимир Дмитриевич Овчаров, с которым мы нередко видимся, про-должает активно работать в качестве помощника депутата Госдумы РФ.

Самым близким моим другом и в балашовскую, и во ртищевскую пору был харьковский спец, славный, романтичный и музыкальный Володя Наумов. По-сле выпуска он стажировался в Аэрофлоте, был возвращен в Дальнюю авиацию правым летчиком самолета Ту-16, злою волей хрущевских расформирований угодил на это же должностное поприще в морскую авиацию, после увольнения из армии летал у себя в Харькове на Ту-134, так и не дойдя нигде до командирского сиденья. Мы пронесли нашу дружбу через всю жизнь, изредка радостно встречаясь. В воз-расте 58 лет он скончался от тяжелой болезни. Светлая ему память.

Ну, а я, пользуясь при выпуске правом выбора, изъявил согласие быть направленным в Эстонию, в город Тарту, где стояли: штаб 74-го отдельного тяже-лобомбардировочного корпуса, штаб 334-й тяжелобомбардировочной дивизии и два ее боевых полка – 454-й на самолетах Ту-4 и 132-й, начавший осваивать новенькие Ту-16.

К месту службы я прибыл 3 декабря 1957 года. Конечно же, меня снеда-ло желание летать только на боевых самолетах. Да если бы еще на Ту-16-х! Увы! Начало нашей службы совпало с бурным нарастанием волны разгромных хрущев-ских сокращений военной авиации, масштаб которых был нам еще неведом. К вели-чайшему огорчению, под притчу кадровиков о том, что без надлежащего общего на-лета, набранного хоть на метле, в количестве 800-900 часов, о командирском сиде-ньи нечего и мечтать, я был определен летчиком-штурманом самолета Ли-2 в отряд управления этой самой 334-й дивизии, поскольку директивой свыше в таких отрядах только что были сокращены штатные штурманы, а вместе с ними уволены без пен-сии и старые правые летчики, имевшие выслугу по 19 с лишним лет.

Ну что ж! Довелось довольно быстро освоить практику штурманского дела, приобрести в этом плане доверие и даже определенный авторитет у отрядного начальства. Но как я завидовал летчикам боевых полков…

На пятом месяце службы неожиданно было расформировано управление нашей дивизии, с ним – наш транспортный отряд, и я был назначен правым летчи-ком самолета Ту-4 в 454-й полк. Все мне было в нем интересно, увлекательно и ле-талось весело.

Но радость моя была короткой. В начале августа 1958 года внезапно вы-несли на построение полковое знамя для прощания с ним и объявили, что полк рас-формирован. А заодно отняли и талоны в летную столовую. Лейтенантские получки к этому дню были неосмотрительно прогуляны, и потянулись для нас весьма голод-новатые дни. Служба же отныне заключалась в посещении построений, именуемых «биржей труда».

Значительная часть наших командиров и штурманов кораблей, отрядов и выше представляла собой закаленных боевым опытом участников войны. Мой ко-мандир эскадрильи подполковник Н.С. Сыщиков, заместитель командира полка под-полковник Е.Н. Яковлев были Героями Советского Союза. Буквально все они были никак не старше 35-40 лет, но их предпочли уволить. Более молодым из той же кате-гории постепенно подыскивались в выборочном порядке места в других полках. А абсолютному большинству офицеров предлагалось одно – соглашаться на службу во вновь создаваемых Ракетных войсках или увольняться без пенсии, если не хватает выслуги. В конечном итоге в ракетчики отправился практически весь инженерно-технический состав и многие штурманы, в том числе нашего, 1957 года выпуска. Из числа летчиков таких согласившихся были единицы.

Со мной разговор был коротким. Оказывается, меня снова затребовал к се-бе в качестве летчика-штурмана на Ли-2 бывший командир дивизионного, а ныне командир корпусного отряда управления Николай Григорьевич Иванов. И как я ни бубнил перед кадровиками, что не хочу этого, что прошу отправить куда угодно, но только на боевые, все было напрасно. Под снисходительные улыбки и прежнюю притчу о налете предписали мне, не мешкая, отправляться к Иванову.

И вновь начался двойной стандарт: на людях – летчик-лейтенант с план-шетом через плечо, а в самолете – обладатель портфеля, набитого картами, ору-дующий ветрочетом, штурманской линейкой, визиром угла сноса, настраивающий радиокомпасы, ведущий бортжурнал и непрестанно выдающий радисту расчетное время прохода очередных пунктов по маршруту полета. Видя мою печаль, Иванов пообещал и вскоре за один день вывез меня на легковесном аппарате Як-12, на ко-тором я в промежутках между дальними разлетами на Ли-2 (в Остафьево, Казань, Куйбышев, Свердловск, Винницу, Оленью) автономно курсировал по правилам ви-зуального полета в пределах «золотого треугольника»: Тарту – Сольцы – Остров. Развозил в штабы дивизий корпусное начальство средней руки, документы либо просто какое-то лошадиное лекарство, чувствуя себя при этом мало-мальски хозяи-ном положения и отводя душу пробой предельно бреющего полета и некоторыми выкрутасами над женщинами, работающими на псковско-новгородских сельских угодьях. Вот уж воистину как у Александра Блока: «Летун отпущен на свободу»… А на Ли-2 в качестве стимула Иванов неизменно уступал мне левое сиденье, давал взлетать и гораздо реже – садиться.

Так прошел почти год. Я продолжал жить ожиданием перевода в боевой полк, уверенно демонстрируя свою штурманскую сноровку и довольно прием¬лемые навыки в пилоти-ровании Ли-2 с левого сиденья, включая периодически предоставляемые мне взлет и посадку. Не возни-кало явных поводов для на¬реканий и по всем другим элементам моей службы и лейтенантского быта. Однако полагать себя большой находкой для корпусного отряда было бы бо¬льшим нахальством, ибо раза два я уж точно подарил своим отрядным "отцам" повод к неожиданным переживаниям.

В один из мартовских дней 1959 года мы доставили на Ли-2 какого-то корпусного начальника на аэродром Мигалово (г. Калинин). Вылет обратно был назначен через четыре часа от посадки. Сходили на командно-диспетчер¬ский пукт (КДП), где я, согласно установленному порядку, сдал дежурному авиа-диспетчеру полетный лист, а борт-радист - свой чемодан, набитый сбор¬никами секретных Регламентов. Регламенты эти представляли собой состав¬ленные по территориальному признаку перечни аэродромов Советского Союза с их полной характеристикой и всеми радио- и радионавигационными данными. Вер-нувшись на самолет, экипаж, исключая на сей раз меня, дружно уселся в ожидании вылета играть в пре-феранс. Это был отработанный ритуал под предводительством Иванова. На каком бы аэродроме ни за-стал нас ночлег в гостинице или просто надо было скоротать время до вылета - главным за¬нятием была "пулька". А экипажным "профессором" этой игры, поистине искус¬ным мастером всяческих тонких ком-бинаций, постоянно державшим всех оста¬льных в проигрышной кабале, (расчет - с получки), был немо-лодой радист-свер¬хсрочник Михаил Романов, прошедший в АДД всю войну.

Никогда, ни до, ни после, он никому не передоверял на чужих аэродромах процедуру сда-чи и получения своего чемодана с Регламентами. Но на сей раз, видимо, в игре был чрезвычайно напря-женный и сложный даже для Романова момент - кого-то ловили на запутанном мизере. Поэтому, когда подошло время, и я объявил, что иду на КДП оформлять документы на вылет, наш Миша вдруг впервые обратился с просьбой: "Слава, получи пожалуйста за меня Регламенты. Чемодан опечатан. Распишешься у диспетчера в получении,

и все". С тем я и ушел. Выписал у синоптиков метеобюллетень по маршруту полета, пришел к дис-петчеру, и тот при выдаче согласованных со службами воздушного движения условий полета, ссылаясь на эти службы, начал нещадно торопить нас со временем вылета. Поддавшись этой спешке, я второпях схва¬тил подписанный полетный лист и устремился на самолет, начисто забыв про¬сьбу Романова. Пасса-жир был уже на месте, и мы расторопно взлетели.

Отойдя на сотню километров, закончили связь с аэродромом. Я, сидя на левом сиденьи, колдовал над штурманскими расчетами. И тут, где-то за Торжком, в проеме между летчиками возникла тщедушная фигурка Романова. С извиняющейся озабоченностью, налегая на свое вологодское “о”, он “пропел”: Командир, регламенты-то забыли. А экипаж, вылетевший без регламентов, подлежит немед-ленной принудительной посадке и аресту до выяснения…”

Я вздрогнул и замер, сжавшись в горестной беспомощности. Иванов, развернувшись ко мне, подобно городничему в заключительной сцене гоголевского “Ревизора”, застыл с открытым ртом и после мучительной для меня паузы смог только изумительно выдохнуть: ”Ну и голова-а-а!” Потом он долго вздыхал, крякал, периодически восхищаясь моей головой. Затем у него возникла идея произвести посадку в Сольцах – на ближайшем к линии нашего пути аэродроме своего корпуса, как бы добровольно “сдавшись в плен”, но все-таки в руки своего начальства. Однако в конечном счете объявил: ”Летим до-мой, в Тарту”.

В густых сумерках зарулили на свою стоянку. С хмурым видом, повелев ждать, Иванов куда-то надолго удалился. Вернувшись, обратил свой взор на меня: ”Я говорил с генералом Назиным, (начальником штаба нашего корпуса). Через полтора часа проходит поезд Таллин - Москва. Бе-ри пистолет, отправляйся в Калинин, любой ценой без шума получи Регламенты. День проведешь в городе, вечером сядешь на поезд Москва – Таллин. Чемодан береги пу¬ще глаза. Назин сказал, что если все сделаешь как надо, он даже оплатит проездные расходы".

Полный решимости расшибиться в лепешку, ринулся я с пистолетом и команди-ровочным предписанием в кармане на свое частное жилье, схватил из-под лейтенантского скарба чемодан размером поболее забытого, примчал¬ся на вокзал, прыгнул в поезд и ранним утром сошел с него в Калинине. Не мешкая, добрался до аэродрома, далеко обходя проходные во избежание любых расспросов. Какими-то задами, лесом вышел к КДП и с замирающим се¬рдцем поднялся в диспетчерскую. Не зная времени пересменки, более всего я боялся застать там нового диспетчера.

Нет, все тот же немолодой сверхсрочник, спокойно взглянув и не про¬явив ни те-ни удивления, вежливо поздоровался со мной.

-

Я сдавал Вам чемоданчик с регламентами...

-

Да, пожалуйста, получите. Распишитесь вот здесь. И больше ни слова, ни улыбки, тем более ухмылки на бесстрастном лице. И ни одного вопроса, как я тут оказался. В полном молчании из сейфа был извле¬чен и выложен передо мной этот ставший со вчерашнего вечера пределом ме¬чтаний и трижды проклятый чемоданчик. Не веря простоте, с которой этот "клад" возвращался в мои руки, схватив его, засунув в свой чемодан и уже на бегу пролепетав: "Спасибо, до свиданья!"- я ошалело вылетел с КДП, наха¬льно заскочил в штаб местной базы отметить командировочное предписание и немедленно "слинял" за пре-делы аэродрома.

Так и осталось для меня загадкой - что крылось за такой коррект¬ной, интелли-гентной сдержанностью диспетчера. Забыл ли и он напомнить мне о чемодане перед вылетом и теперь ощущал и разделял со мной эту вину? Или генерал Назин, человек добрейшей души, не мешкая, использовал какие-то нити "корпоративной солидарности" по штабной или диспетчер-ской линии и диспетчер знал свою задачу? Не знаю. Но до сих пор, вспоминая этот момент, я за-ново ощущаю себя тем самым мальчишкой-лейтенантом и испытываю нечто большее, чем при-знательность и этому немолодому сверхсрочнику, и генералу Назину, и любезному моему ко-мандиру капитану Иванову Н.Г. Коренной сиби¬ряк, по-мудрому сдержанный и не злобливый, он, выслушав после моего возвра¬щения доклад о выполнении задания, не сопроводил его никакими комментари¬ями, а просто приказал сдать проездные билеты в корпусную канцелярию. И все, возврата к этой теме не было.

То было раннею весной... А в конце лета я преподнес еще одну "пи¬люлю". Ясным субботним днем, выйдя из очередного отпуска, я сдал в штабе отпускные документы и отпра-вился на аэродром, чтобы доложить Иванову о прибытии. Помахивая планшетом, приближался я по стоянке отряда к нашему аэродромному домику, когда из него сам Иванов вышел мне на-встречу и оша¬рашил вопросом:

-

Ну как, летать за отпуск не разучился?

-

Никак нет.

-

Ну, вот что. Поступила команда. Надо смотаться на Як-12 в Остров. Там начальник отдела кадров корпуса Бондаренко и корпусной начмед очень то¬ропятся вернуться. Сегодня открытие охотничьего сезона на уток. Слетай, но только не вздумай садиться на бетонную полосу - там бо-ковой ветер больше 10 метров под 90°. А Як-12 страшно не любит боковик на пробеге.

Не удержишь. Садись на грунт строго поперек полосы и все будет нормально. Понял?

Радостно забилось сердце от неожиданного поручения. Небольшой город Остров на Псковщине, где стояла наша дивизия первых ракетоносных Ту-16-х, находился в 150 км от Тарту. Подготовленная полетная карта для "золотого треугольника" аэродромов корпуса неизмен-но покоилась в планше¬те, техники расторопно подготовили самолет и, получив разрешение дейст-во¬вать по правилам визуального полета, я рванул в небеса со всей прытью за¬сидевшегося в от-пуске пилотяги.

Около часа дня, на подходе к Острову, установил связь с аэродромом. Дежурный летчик на КДП сообщил, что на аэродроме полное затишье, никто не летает, подтвердил наличие бокового ветра 10-12 метров в секунду под 90°к полосе и задал вопрос, оказавшийся для меня провокационно-роковым:"Как будете садиться? На грунт или на полосу?" Видимо на поддежури-вании нахо¬дился кто-то из правых летчиков, такой же профан и шалопай как и я, не со¬ображавший и не нюхавший коварства боковых ветров для легкомоторного са¬молета.

До сих пор не могу понять и объяснить, что за затмение нашло на меня. За секунду до этого вопроса не подвергавший никакому сомнению не¬обходимость точно выполнить предписания Ива-нова, я вдруг по-индюшачьи надулся и без промедления объявил: "На полосу!"

До самого выхода на посадочную прямую самые противоречивые чув¬ства одолевали меня. Ощущение ничем не оправданного мальчишества, дерзко¬го непослушания, рискованности сменя-лось глупым: "Что я, не летчик что ли?" Внутренний голос подсказывал: "Доложи, что передумал и бу-дешь садиться на грунт." Но куда там. Гордыня была выше здравого рассудка. Доложить - зна¬чит про-явить себя неуверенным слабачком. "Ничего,- успокаивал я себя, - притру на повышенной скорости, а там уж никуда не денется".

Ветер был строго в левый борт. Притер, приступил к подтормаживанию. Правую пе-даль пришлось отклонять все больше, вот она уже дошла до упора, но направление пока выдерживалось. И вдруг самолет начал энергич¬но, с быстро нарастающей угловой скоростью разворот влево, на ветер. Ко¬леса шасси заскрежетали по бетону в поперечном направлении, как будто мой аппарат просто сдувало с полосы, и он совершенно не подчинялся мне. Раз¬вернувшись градусов на 60°, он внезапно опрокинулся на свою высокорасполо¬женную (над кабиной, в 4-х метрах от земли при длине самолета всего 9 ме¬тров), пра-вую плоскость и начал чертить ею по бетону. При этом левая нога шасси повисла в воздухе. Затем мой аппарат, как Ванька-встанька, наклонил¬ся влево и встал на обе ноги, развернувшись в общей сложности по инерции градусов на 140°от курса посадки и застыв в этом положении. Мотор мирно пофыркивал, винт был цел. Вот только ручка управления пружинила, но не от¬клонялась по элеронам. Ошарашенный, со-рвав наушники, я выскочил в левую дверцу и устремился к правой плоскости. 0, Боже! Законцовка из мягкого дюраля была стесана вместе с бортовым огнем и, загнувшись внутрь, заклини¬ла элерон. Перкаль консоли была изрядно порвана, но элерон полностью цел. В какой-то безотчетной горячке я мигом ото-гнул законцовку от элерона, убедился в его абсолютно свободном ходе и обернулся к хвостовому опере- нию. Батюшки! С правого стабилизатора, рядом со стесанной законцовкой уныло свисали ленты перка-ли. Подбежав, убедился, что основной силовой на¬бор цел. Целы и рули. Что еще? На правом колесе бро-салась в глаза подстесанная кромка реборды, но в целом диск был цел.

Вся эта вылазка длилась никак не более полуминуты. Всеми фибрами я чувствовал, что сейчас по радио последуют вопросы, и поспешил к наушникам. Из них действительно слышалось, что меня вызывают.

-

Я такой-то, повторите!

-

Ну что же Вы не освобождаете полосу? Куда рулить, знаете?

-

Так точно, знаю, знаю, освобождаю!

Эх, была не была! Я понял, что этих шалопаев на КДП мало интересовала посадка моей "блохи". Или они там во что-нибудь играли, или их отвлекло что-то иное, но в любом случае мой кульбит они прозевали. Аэродром был по распорядку укороченного субботнего дня абсолютно пуст: зачехленные боевые самоле¬ты полков, ни людей, ни машин. Подрулил к стоянке местного дивизионного отряда управления, но остался на грунте и заведомо развернулся носом в сторону летного поля. Выключил мотор. И тут слева как из-под земли объ¬явился инженер отряда капитан Мищенко.

О, Мищенко! Легендарный Мищенко! Притча во языцех, гроза и прокля¬тье МНОГИХ транс-портных экипажей, имевших несчастье произвести посадку на аэродром Остров. Потрясающий педант в вопросах оценки исправности авиатехники, Мищенко по собственной инициативе придирчиво, дотош-но и бы¬стро отыскивал на перелетных бортах ряд, по большей части мелких, несу¬щественных дефектов и задерживал самолеты до устранения его претензий. Похоже, для него не существовало никаких авто-ритетов, и в своих придир¬ках он был неумолим. Перед нами он вел себя более сдержанно, ибо самоле¬ты корпусного отряда находились под персональным контролем инженеров корпуса, и его непомерная ре-тивость могла навлечь их раздражение, но на¬ши "зубры" все равно побаивались его. Кстати, когда хру-щевские расфор¬мирования докатились в конце 1959 года и до Островской дивизии, Мищен¬ко в числе многих, лишенных выбора, согласился на службу в Ракетных вой¬сках и заслужил там генеральский чин. Об этом я узнал много лет спус¬тя, когда уже сам был генералом.

А сейчас этот монстр приближался ко мне со стороны левого, не побитого борта. Сжав-шись в комок, я распахнул дверцу, но оставался в ка¬бине, подсознательно стремясь задержать инженера возле себя.

-

Ну что тебе, дорогой, надо? Бензин масло?

-

Ничего не надо, товарищ капитан! Был заправлен под пробки, запас боль¬шой!

Как долго тянутся секунды... Ну, ведь не может Мищенко стоять без дела, сейчас он обой-дет самолет... О том, что будет дальше, не хотелось даже пытаться представить, но в этом тусклом оце-пенении я продолжал на что-то надеяться и где-то глубоко-глубоко таилась нахальная мысль: "А вд¬руг удастся улететь!"

Но, видимо, действительно прошли всего лишь секунды и, видимо, кре¬пко спешили на охоту мои пассажиры. Ибо подкатила машина, тоже слева, и из нее вышли улыбающиеся Бондаренко с начмедом. Мищенко доложил им о готовности. Выскочив из кабины, поздоровавшись и услужливо под-садив их на два задних сиденья, я снова стремглав плюхнулся на свое пилотс¬кое и без промедления вы-сунув левую руку в сторону Мищенко, возо¬пил: "От винта!" - Есть от винта!

И без того предельно сжатый в комок, теперь я терзался одним: "Лишь бы мотор запустился с первой попытки. Иначе Мищенко зайдет спереди для прокрутки винта, увидит правую консоль и тогда... Тогда будет что-то кошмарное".

Нажата кнопка запуска, горячий мотор забрал сразу, почти не чихая. Немедленно запро-сил взлет. Разрешение последовало без задержки. И я тут же, без всяких проруливаний, с места в карьер взлетел по траве прямо перед собой, пока Мищенко не вздумал отойти за хвост. Через полторы сотни мет¬ров мы были в воздухе. Стремление самолета к правому крену ощущалось довольно явственно, но без труда парировалось не так уж большим отклоне¬нием рулей. Пассажиры мирно беседовали, рассмат-ривая под собой псковско-эстонские угодья. Видимо, нависавшая высоко над ними правая плоскость и ее битая консоль так и не привлекли их приземленного внимания, и никаких вопросов мне за весь полет не последовало. Через час мы вполне благопо¬лучно добрались до Тарту. И здесь аэродром выглядел за-мершим и словно вымершим в изготовке к выходному дню.

На стоянке отряда - ни души, кроме моих начальников: Иванова, (то¬же страстного охот-ника), и инженера отряда майора Лебедева, самого пожи¬лого человека в отряде. Рядом с ними - "Волга", присланная за пассажирами.

Лебедев, медленно пятясь, традиционным мановением рук показывал и помогал мне за-рулить точно на штатные стояночные швартовы "Яка". Потихо¬ньку подруливая, я видел, как и без того выпуклые белесые глаза Лебедева изумленно начали расширяться еще больше, и как изменилось выра-жение ли¬ца стоявшего рядом с ним Иванова. Вся казнь была впереди. А пока я, вык¬лючив мотор и про-ворно выскочив, деликатно помог пассажирам выбраться из самолета и они, поблагодарив меня, тут же попали в сферу почтительного отвлекающего внимания Иванова с Лебедевым. Обмениваясь охотничьи-ми пред¬вкушениями, они сопроводили начальников до "Волги", которая встречала се¬доков опять же слева по борту, и те, заметно поспешая, убыли.

Настала моя очередь. Приблизился к Иванову, сменившему улыбку поч¬тительного собе-седника на холодный, но спокойный прищур:

- Садился на полосу?

Потупившись и внутренне сгорая, я молча кивнул.

- И как же ты унес ноги?

Доложил, как унес. Больше всего их потряс факт, что встречал меня сам Ми¬щенко и выпустил, не заметив таких повреждений. Короткими вопросами уточ¬няя и переуточняя развитие динамики событий, они молча переглядывались между собой и я видел, что им все труднее сохранять передо мной суровос¬ть в выражении лиц и удержаться от смеха. Но все же свои роли они сыг¬рали до конца.

Осмотрев самолет и о чем-то тихо переговорив между собой, предло¬жили мне сесть с НИМИ В ивановский "Мерседес-Бенц". Это была потрясаю¬щая и по виду, и по общему состоянию тро-фейная рухлядь, недавно приобре¬тенная Ивановым у какого-то московского полковника, талантливо внушивше¬го, что машина хорошая, но в Москве вышел указ и ему запретили ездить из-за ее трофейности. Довезли до проходной и с холодно-ехидным: "Ну, отдыхай до понедельника”,- отпустили. Не было никакой шумной гневливости, упреков, и это еще больше угнетало и настораживало своей неопределенностью. Рух¬нули все планы воскресного дня. Какие там танцы, какие свидания! Никого не хотелось видеть.

Наступил понедельник. Не знаю, кому и как докладывал Иванов, но во второй половине дня я был вызван в отдел боевой подготовки корпуса к ста¬ршему летчику-инспектору подполковнику Быкову Н.Ф.

Николай Филиппович Быков, рослый богатырь-сибиряк, был многое пови¬давшим летчи-ком еще довоенной поры и сполна - летчиком войны в составе АДД. Будучи во второй раз подбитым ночью над оккупированной территорией где-то под Днепропетровском, он сажал самолет прямо перед собой. При по¬садке разбил о штурвал и приборную доску лицо, выбил зубы, и поэтому даже после ме-дицинских ухищрений его внешность изрядно смахивала на бывалого пирата. На сей раз, увидев меня, он напустил на себя еще большую свирепость и, не очень стесняясь в выражениях, среди которых эпитет "засранец" был не самым грубым, приступил к моему "воспитанию".

- Да я сам на этом Яке купился и вертыхался при боковике. А ты! Не послушал командира! По-лез на полосу! Летчик нашелся!- и далее шли сплошные чисто русские междометия.

Выпустив пар, Быков объявил:

- Принято решение вывезти Брагина, (довольно засидевшегося правого летчика самолета Ту-16 из состава экипажа командира корпуса), в качестве коман¬дира корабля. Для этого он направляется в мест-ный полк. Мы планировали взять вместо Брагина тебя. Но ты все испортил сам. Наказание тебе будет та-кое: даем 20 дней на самостоятельное изучение Ту-16-го и сдачу зачетов корпусным инженерам и нам. Ни дня больше. Сумеешь - будешь назначен, нет - хрен с тобой, возьмем летчика из полка. Ясно? Свобо-ден. С тем я и вернулся в отряд. Иванов помалкивал. Остальной народ отнесся ко мне с сочувствием. Двадцать дней! Мы же знали, что в Рязанс¬ком центре на это отводится не менее двух месяцев стацио-нарных занятий.

- Не робей, поможем! Ты же золотой медалист, еще посмотрим, кто кого: мы их, или они нас, -подбадривал меня опытнейший старший техник корпусного Ту-16 Петр Андреевич Крутиков, практик изумительной грамотности, знавший самолет действительно до последнего винтика.

И началось. Крутиков вооружил меня шестью томами технического опи¬сания самолета и всех его систем, остальные специалисты по службам - свои¬ми пособиями, разрешив все это втихую ута-щить в мой снимаемый у эстонцев угол. По ночам я ползал по всем этим схемам, разбирался в устройстве и заучивал названия элементов конструкции, систем, узлов, агрегатов, различ¬ного оборудования. А днем Петр Андреевич со товарищи добросовестно и ув¬леченно натаскивали меня вживую на самолете. Первые два-три дня было тяж¬ко, но потом открылось некое второе дыхание.

Пребывая в какой-то внутренней горячке, я стал запоминать все подряд, все прочитанное, выходя за пределы требуемого и поражаясь самому себе. Никогда ни до, ни после со мной такого уже не случалось. И когда к ука¬занному сроку на стоянку прибыла корпусная комиссия в составе пяти ин¬женер-полковников, я сразил их не просто правильными ответами каждому по его специальности на все основ-ные вопросы, а тем обстоятельством, что пе¬ресыпал эти ответы множеством вовсе не требовавшихся от меня наименова¬ний марок сталей, маркировок проводов, конструкции боеприпасов и их взры¬вателей и т.п. Поулыбавшись, но воздержавшись от комплиментов, и лишь за моей спиной выразив нашим техни-кам свое удивление, они дружно поставили мне в основном пятерки, а через три дня летчик-инспектор Борис Николае¬вич Яковлев поднял меня на этом красавце сразу на ночной маршрут. Радо¬сти моей не было предела.

А вскоре при изучении текущей информации по летным происшествиям был зачитан не-большой приказ Главкома ВВС, где за примерно такую же оши¬бку и поломку Як-12 в каком-то отряде управления одной из воздушных ар¬мий летчик изгонялся с летной работы с представлением материалов на увольнение из армии. Не церемонились.

На фоне этого приказа остается еще раз низко поклониться моим уж воистину "наставни-кам, хранившим юность нашу, всем честию - и мертвым, и жи¬вым”... И когда я вспоминаю все это, у меня просто наворачиваются запоз¬далые слезы благодарности этим людям, увы, в большинстве своем давно уше¬дшим в иной мир.

Я наслаждался полетами на Ту-16 с командиром корпуса генералом Пушко, со вскоре сменившим его генералом Морозовым В.И. и корпусными лет¬чиками-инспекторами.

Но через два месяца грянуло очередное расформирование. На сей раз – управления корпуса. На его место тут же было переведено из Сольцов управление 326-й авиадивизии во главе с генералом Аркатовым, а корпусной отряд преобразо-вался в дивизионный. Соответственно оставлен при самолете был и я. Аркатов зна-комиться с нами не стал, но с первых же дней заочно приказывал с раннего утра держать самолет в полной готовности к полетам. Точное время не называлось, и мы в режиме неопределенности находились неотлучно на аэродроме до позднего вече-ра, затем все переносилось на завтра. В такой тягомотине прошло две недели. Уви-деть Аркатова так и не удавалось, а когда мы изредка осмеливались вопрошать по телефону: «Товарищ генерал, так как насчет полетов?» - ответ был один: «Не какай-те! Ждать!»

В это самое время оставшийся не у дел Николай Филиппович Быков был рассмотрен на должность заместителя командира полка и по приказу командующего 50-й воздушной армией генерала Добыша формировал отдельный полк, подлежа-щий базированию на недавно отстроенный аэродром Оленья в центре Кольского по-луострова. За основу бралась уже стоявшая там 34-я отдельная тяжелобомбардиро-вочная авиационная эскадрилья специального назначения и разведки погоды. В слу-чайной встрече я посетовал Быкову на свою такую нелепую новую службу и упро-сил его взять меня с собой в Заполярье, включив на ходу в список личного состава полка, который он наутро увозил в Смоленск для утверждения. Что и состоялось за спиной Аркатова. Конечно, не совсем ловко было перед командиром отряда Ивано-вым, ведь ему предстояло держать ответ за меня перед новым начальством. Но он, как-то по-отечески попеняв мне, отправился к Аркатову, а возвратившись, сказал, что тот был весьма уязвлен таким самоволием, назвал меня дураком, который мог бы его милостью стать командиром корабля буквально через год, и что теперь-то я уж точно отрезанный ломоть и могу катиться на свой Север. Так ведь я и без того знал, что состоять вторым пилотом при высоком начальстве традиционно считается наиболее короткой дорогой к командирству. Но я как-то безоглядно был рад этому отрыву от новоявленного «барина» и, обмыв с отрядным народом подоспевший приказ о присвоении звания «старший лейтенант», в конце декабря 1959 года убыл в Оленью, куда, по замыслу, должны были подсесть еще две эскадрильи и образовать, таким образом, уже сформированный на бумаге полк.

Но – и смех, и грех! В день моего приезда пришла депеша о расформиро-вании еще и не собравшегося полка. Кто-то из правых летчиков местной эскадрильи уезжал в Рязань на курсы командиров кораблей, и я был зачислен на освободив-шуюся вакансию.

В небольшой холостяцкой гостинице я с радостным удивлением обнару-жил довольно многочисленную для одной эскадрильи компанию подобных себе хо-лостых летчиков, штурманов и офицеров других авиационных служб. Проблем со знакомством и вхождением в этот дружный, веселый и приветливый коллектив у меня не возникло. Вот тут и началась моя дальнейшая устойчивая служба в тяжело-бомбардировочной авиации, в которой я пролетал в различных должностях еще 25 лет, более или менее не попадая больше столь часто в круговерть организационной чехарды и неразберихи.

Служба в эскадрилье спецназначения была интересной и памятной прежде всего характером полетов, да и всем укладом жизни. Командование относилось к нам с пониманием, и в целом вокруг нашей службы и быта витала обстановка тре-бовательных, но чисто по-авиационному демократичных взаимоотношений между старшими и младшими. В эскадрилье умели спросить службу, но умели и посмеять-ся, и простить оплошность или ошибки молодости. Летали много, далеко и довольно рискованно в условиях вечно капризной и непредсказуемой погоды Арктики. По за-даниям Генштаба мы совершали на своих Ту-16 дальние рейды в Атлантику, как го-ворилось, «за угол», мотаясь с дозаправками в воздухе аж до Гренландии, где в то время находились пять американских авиабаз и на что уходило девять с половиной часов. Находясь над нейтральными водами, обследовали своими локаторами чужие берега, засекали и фиксировали координаты и параметры станций обнаружения. В обширных районах Северной Атлантики и Ледовитого океана детально и системати-зированно изучали структуру атмосферы на предмет применения ядерного оружия и метеорологические параметры полета, для чего в состав нескольких экипажей эс-кадрильи были введены штатные бортовые инженеры-метеорологи (выпускники академии им. А.Ф. Можайского). Периодически совершали посадки на островные ледовые аэродромы в акватории Ледовитого океана с целью проверки их практиче-ской боеготовности. Широко привлекались и участвовали в угрюмо-грозных воз-душных испытаниях ядерного оружия на Новой Земле, поскольку наш аэродром был превращен в своего рода «ядерную Мекку» и именно с него, начиная с сентября 1957 года периодически организовывались и проводились эти испытания. Мне до-велось в составе экипажа майора П.М. Проценко от начала и до конца принимать участие в испытаниях 1961 года, выполнив в общей сложности по их плану трина-дцать вылетов на эту «поножовщину».

Весной 1962 года я был направлен в Рязань на курсы командиров кораб-лей, после которых, опять же под гнетом хрущевских разгонов, кто-то дальновид-ный, дабы сберечь молодых, но уже влетанных летчиков, припрятал нас на годик под туманной вывеской «Спецгруппа летчиков Дальней авиации» в Аэрофлоте на самолетах Ту-104. Так я оказался и провел год в Иркутске, где и распрощался с хо-лостяцким бытом.

Затем был командиром корабля в 184-м гвардейском тяжелобомбардиро-вочном полку в Прилуках на Черниговщине, оттуда в 1965 году поступил в Военно-Воздушную академию, окончил ее командный факультет в 1969-м и получил назна-чение в Бобруйск на должность заместителя командира эскадрильи в 200-м гвардей-ском полку. Там же в 1970 году стал командиром эскадрильи. Ф-495. Летом 1971 года был назначен заместителем командира 1229-го полка на Белой под Иркутском, снова, таким образом, очутившись в Восточной Сибири, а через год, распрощавшись с Ту-16-ми, стал командиром 1023-го полка стратегических самолетов Ту-95, бази-ровавшегося в составе 79-й авиадивизии на так называемый Семипалатинск-2. Ф-358Через шесть лет, пробыв три последние из них в должности заместителя коман-дира 79-й дивизии, весной 1978 года был назначен командиром 106-й тяжелобом-бардировочной авиационной дивизии трехполкового состава самолетов Ту-95, бази-ровавшейся на аэродромы Узин (под Белой Церковью) и Моздок (на Северном Кав-казе). В 1984 году, откомандовав дивизией шесть лет, был отрешен от полетов по состоянию здоровья и переведен на штабную работу.Ф-496 Осмелюсь похвастать, что за время моего руководства дивизией два полка из трех (182-й и 1006-й) были награждены Вымпелами Министра Обороны, а сама дивизия заслужила почетное наименование “Имени 60-летия СССР”. Службу завершил в 1993 году, прослужив в общей сложности 38 лет и уволившись по болезни с должности первого заместителя начальника штаба Дальней авиации, в обстановке горестного развала армии и утра-ты возможности не на словах, а на деле чем-то помогать нашим гарнизонам в преде-лах своих полномочий.

За плечами остался совсем не бедный событиями, непростой, напряжен-ный, но по-своему интересный и самый активный период жизни, жизни в боевой авиации, на описание которой со многими ее и драматическими, и забавными пери-петиями, да и на оценки и выводы из которой потребовалась бы целая книга.

Оглядываясь назад, следует сказать, что в середине 60-х годов, с отстране-нием от власти Хрущева, отношение руководства СССР к боевой, в том числе Даль-ней авиации было пересмотрено. Возобновилось оснащение ДА новыми ракетными авиационными комплексами, новыми самолетами-ракетоносцами, развивалась ин-фраструктура. На протяжении 60-80-х годов проводилась огромная работа командо-вания и личного состава ДА по дальнейшему наращиванию ее боевых возможно-стей. В упорных поисках и тренировках непрерывно сокращались сроки приведения полков в полную боевую готовность, сроки их выхода из-под ракетно-ядерного уда-ра с рассредоточением на грунтовые аэродромы и аэродромы других ведомств. На Ту-16 даже пробовали взлетать парами. Целый ряд полков практически всем соста-вом был подготовлен и поддерживал натренированность в дозаправке в воздухе. Постоянно практиковались полеты полков стратегических самолетов в высоких ши-ротах на предельную дальность, велась разведка авианосцев США в глубинных рай-онах Мирового океана. Отрабатывались различные приемы преодоления ПВО, большая дань отдавалась полетам на малых и предельно малых высотах. При этом коронным номером было нанесение удара с малых высот ночью в плотных боевых порядках по аэродромам в полигонных условиях, когда полк в чрезвычайно плотном построении с максимальной бомбовой нагрузкой проходил над целью и наносил удар буквально в течение полутора минут.

Многим летчикам и штурманам нашего поколения довелось и посчастли-вилось самим пройти все эти виды боевой подготовки и заниматься ими в различ-ных должностях более двух десятков лет летной службы. Это был, фигурально вы-ражаясь, воистину Золотой век Дальней авиации.

Вот только не удавалось в чистом виде посвящать себя лишь совершенст-вованию летного искусства и боевого применения. Увы! Смею утверждать, что есть в боевой авиации три самых каторжных должности – это командира эскадрильи, полка и дивизии. Более всего – полка и дивизии. В отличие от многих прочих на-чальников они несут полную личную ответственность буквально за все и вся, начи-ная с постоянной боевой готовности, летной выучки, каждодневного и повсеместно-го воинского порядка, многого прочего и кончая обеспечением всех необходимых условий для повседневной жизни и деятельности не только вверенного личного со-става, но и гарнизона в целом. И все это вперемежку с постоянным личным участи-ем в полетах или исполнением функций руководителя полетов, к тому же, как пра-вило, ночью, ибо днем полно дел в штабе. И нет этим командирам ни покоя, ни пол-ноценного отдыха, как говорится, по определению, если это нормальные команди-ры, а не чинуши, надувшие щеки, отдалившиеся от людей и впавшие в барство. В своих бдениях частенько невольно приходило на память из Гавриила Державина: «И жалок тот, кто вечно на часах!» Конечно, нормальный командир, да еще и авиаци-онный – это вовсе не образец святости, все положивший на алтарь службы, а до-вольно цветистый конгломерат пороков и добродетелей офицерского толка, что, впрочем, в некоторой мере, пожалуй, даже помогает ему не впадать в крайности, не быть ни ангелом, ни дьяволом, а с пониманием относиться к слабостям подчинен-ных, прежде чем судить их, и, проявив праведный гнев, быстро менять его на ми-лость.

Размышляя над прожитым, нахожу себя в известном смысле счастливым человеком. Я счастлив тем, что профессия летчика, именно в боевой авиации, по-зволила, как мне представляется, в наиболее активной и увлекательной форме реа-лизовать свои наклонности, устремления и что ни при каких обстоятельствах у меня не возникало сомнений в правильности жизненного выбора, а тем более сожалений. Я ничуть не жалею, что из 38 лет службы большая их часть пришлась на наши «медвежьи углы», далеко от столиц, с весьма частыми переездами. В довольно су-ровых условиях мы честно делали свое ответственное, подчас весьма трудное и на-пряженное дело. Делали его с полной отдачей сил, с высоким душевным настроем, со щедрой взаимовыручкой и немалой долей юмора. По писаным и неписаным за-конам авиационной среды и авиационного товарищества мы летали – как жили и жили – как летали. Благополучная для работы обстановка складывалась подчас не сразу, случались моменты, требовавшие серьезной переоценки и себя, и некоторых других людей, но в целом, на протяжении службы меня всегда окружало достаточ-ное количество знающих дело, закаленных, честных товарищей, у которых я нахо-дил поддержку, понимание, заботливость, и общение с которыми всегда составляло для меня науку простой человечности.

В конечном итоге из каждого полка, дивизии приходилось уезжать со ще-мящим чувством сожаления, расставания как с родной семьей. И казалось, что больше никогда и нигде у меня не будет таких замечательных товарищей, такого слаженного, решительного и веселого коллектива. Но начиналась новая служба, на-чинались полеты, и в новых буднях и праздниках снова возникали те узы, от кото-рых при очередном убытии к новому месту службы опять сжималось сердце. И я бесповоротно убедился, что практически нет плохих эскадрилий, нет плохих пол-ков, нет в настоящей авиации плохого личного состава, а случаются слабые, ник-чемные, недостойные начальники, не помогающие, а мешающие слаженно и спо-койно делать дело, не умеющие, а порой в своем недалеком чванстве не желающие достойно распоряжаться таким сокровищем, каковым являются наши люди.

Не сразу приходишь к пониманию цены этих людей. Чего стоит тот же инженерно-технический состав! Внешне грубоватый, нередко ворчливый, недо-вольный всякого рода неурядицами и начальством, к тому же любящий испытать его на прочность, этот народ являл собой совершенно беззаветных тружеников. Множество раз на моих глазах они проявляли чудеса выдержки, терпения и понима-ния профессионального долга. В суровых условиях Восточной Сибири и Дальнево-сточья, на арктических аэродромах и в том же Семипалатинске, где летом сороко-градусная жара, а зимой минус 25-30 с ветерком средь бескрайней степи, они гото-вили, обслуживали и ремонтировали авиатехнику и в ночь, и в метель, и в стужу. Распухшими руками они меняли двигатели, винты, агрегаты и детали различных систем, когда подчас не видно ни зги. Генеральный штаб ежесуточно и поштучно отслеживал боеготовность каждого самолета-носителя ядерного оружия, и оставить корабль после возвращения из полета неисправным, не введенным в строй, счита-лось немыслимым. Но почти немыслимо было и возвращение такого большого ко-рабля после дальнего маршрута без дефектов. Воистину святые люди, которым сле-дует поклониться в пояс.

Ну, вот и все. Что сказать на прощанье? Не впадая в ложную, слащавую идеализацию, воздадим еще раз благодарение судьбе за то, что она с младых ногтей окунула нас в совершенно особый мир, именуемый Авиацией, и хранила нас в нем. Со своими неписаными правилами, традициями, своей психологией, со своими ро-зами и терниями, со своей, к сожалению, грязью, подлостью и трусостью, и со своими Людьми, среди которых больше, чем где-либо, водится самых невероятных оригиналов, а личный состав – это все-таки в своем абсолютном большинстве бес-показушные энтузиасты-труженики, преданные Авиации и бескорыстно любящие ее.

Количество просмотров - 429
Поздравляем с днем рождения




Новости форума БВВАУЛ



Объявления

Объявления подробнее

Новые страницы

Новые страницы подробнее

Новости

Новости подробнее

Популярные страницы

Популярные страницы подробнее


Яндекс.Метрика
.